Категории раздела

Электронная версия [128]
Печатная версия [31]

Поиск

Статистика





Четверг, 23.11.2017, 08:44
| RSS
Главная
Публикации


Главная » Файлы » Электронная версия

Виктор Локшин. Жили - не значит были
28.09.2011, 12:28

ЖИЛИ – НЕ ЗНАЧИТ БЫЛИ




Трактирщиков, кондитеров, вахтеров, служанок, пенсионеров, негров, президентов, космонавтов, гениев, императоров в этом рас-сказе не будет. Не будет и проктолога. Кто будет тоже неизвестно. Может, и самого рассказа не будет, а может, не будет и строчек, написанных выше. А если не будет строчек, написанных выше, то придется начинать так: жили-были…
Жили-были Гамия и Муталовена. Кем они друг дружке приходились, я напишу чуть позже… или Вы сами поймете?
А почему чуть позже? – Ах да, хочу предупредить, что у этого рассказа два автора. Это он задал вопрос. Отвечаю: я просто еще не решил, т.е. мы еще не решили, кем они приходятся друг другу.
Жили они в соседних домах – синем и розовом. Синий дом имел номер 8, а розовый – 17. Если к 17 прибавить 8, то получится 25, √25 = 5, а √17 + √8 > 5, но это не имеет никакого значения.
И пошла как-то Муталавена за водой, за студеною, в горы, водой. За водою лечебной. Прогуляюсь заодно, – решила она. Цветы пособираю, ячмень, – продолжила Мута. По пути можно зайти в музей сельскохозяйственного инвентаря или в госпиталь для майских жуков-одиночек, – подумала она же, но ощутив бредовость задуманного и отсутствие таковых заведений, присела на пенек. Потом она съест креветку, заснет… и проснется только на рассвете, когда смуглянка-молдаванка собирала виноград далеко от того места, где Муталавена съела креветку, заснула и проснулась лишь на рассвете. Из-за угла только что вышел юноша. Он был некрасив, бородат, лыс, опирался на костяной костыль и белозубо улыбался. Не подходи ко мне, – звонким, веселым голоском пропела Вена, – а то я превращусь в прекрасного лебедя. Но тинэйджер игнорировал ее зловещее предупреждение и повернул назад, и за это был сброшен лебедем в овраг, где и был съеден пандой с явными плотоядными наклонностями. Насытившись, панда пошла к ручью мимо пенька, где мирно спала наша героиня до рассвета, а проснувшись опосля увидела псевдотравоядного мишку, проходившего в полсажени от нее. Пошла она дальше. (Нет, она заблудилась. – Хорошо, хорошо). Поняла вдруг Лавена, что заблудилась, и не просто заблудилась, а конкретно. Осмотрелась и уразумела, что она заблудилась в поле, посередине которого стоял пенек, зиял овраг и журчал водопой. Расстроилась она и пошла дальше. Шла она три дня и пять ночей; плутала, юлила, запутывала следы; наконец дошла до источника лечебной воды; но ведро-то было худое, а она не заметила, т.е. она заметила, но только сейчас. Расстроилась она и пошла обратно, но одумавшись, пошла обратно от обратного. Вдруг она подумала о доме, о его номере, о цвете его. Но недолго пришлось думать о нем. Она посмотрела на небо и начала думать о небе. О небе тоже недолго думалось. Недолго думалось и о другом, но думалось о многом. Хотя о теореме Пифагора она и не собиралась думать, Муталавена даже не подумала о ней подумать. О фолишоне и буере она почему-то решила подумать, и начала думать, и думала какое-то время. А когда Мута легла спать, то ей снился сон, где она думала о том, о чем думала наяву. Она подумала: надо идти дальше, и пошла, еще не зная, что ее уволили с работы за прогулы, но там на ее работе не знали, что у нее есть больничный лист о том, что Муталавена была нетрудоспособна в течение определенного времени, ибо была в расстроенном состоянии, вследствие увольнения с работы за прогулы. И вот Муталавена пришла домой, бросила захудалое ведро в кладовку и сразу пошла на работу, потому что для кого труд в радость, для того жизнь – счастье. Так иногда часто и спорадически нередко любила говорить Авена. Она даже не знала, что ее увольняли, а потом опять принимали, потому что у нее был больничный лист (о расстроенном состоянии, вследствие увольнения с работы за прогулы) под номером 345…
А почему триста сорок пять? – Потому, что  √32 + 42 = 5. – И что? – Ничего, просто прикольно, Пифагора вспомнил. – И все? А смысл? – А какой смысл было давать розовощекой, сдобной бабе с косой аж до анального отверстия имя Муталавена? – Мне подумалось, что… Да ладно, пусть будет 300 40 5. У самого-то имя-то, хрен выговоришь? – Причем тут мое имя, которое хрен выговоришь. А у тебя за-то – проще амебы, звук какой-то, свист агонический. – Ладно, давай продолжать. – Да уж, давайте, а то спорите. – Это кто сказал? – По-моему какой-то персонаж. – Распоясались.
– Привет, Ала, – сказали коллеги поочередно Але.
– Привет, Роса, Алкей, Бильбао, Обер, Тица и Арликк, – поприветствовала всех последовательно Ала.
Бесцельность исчезла, наступила целостность и стала целью, целое как самоцель распалась, но цельность осталась целью, и Ала предложила:
– У меня есть целебная вода (с гор, свежая), давайте ее пить.
– А, – поинтересовалась Роса, – она спиртосодержаща?
– Ха, ха, ой, ха, ха! Какой смелый полет мысли, – прокомментировала Тица.
– А что? Если так, то я согласен, – продолжило Бильбао, – но сейчас еще рабочий день, правда, солнечный, жаркий, приятный.
– А что скажет Обер?
– Запрещено – не значит можно, – так сказал Обер.
– Но она станет теплой водой, и целебные цели отвергнуты будут – настоятельно порекомендовала Ала с цезурой после десятого слога.
– Да ты анапестом рекламу изрекаешь, цезуру применяешь слав-но, – заметил невзначай Алкей.
– Так вышло, вышло так.
– В холодильник ее, там холодно! – воскликнула Роса.
– В холодильник допустимо, – изрек Обер.
– К ней можно сельдерей, – молвила Роса. – В начале утренней зари сорвала, ой, соврала – во время зари сорвала. Еще роса лежала, и лахорский жук бежал к себе в норку. У него несколько норок.
– А сколько у него ног? – спросила Тица.
– Шесть ног и в полтора раза меньше усов.
– Здóрово!
– А ты, Ала, когда путешествовала, кого видела? – кто-то задал такой вот вопрос, к которому присоединились все.
– Креветок.
– По трудовому законодательству вы в это время должны, – все узнали голос Обера, – работать.
– Обер, Ала рассказывает о своем походе, а вы… Ах, Обер, Обер, – выразила возмущение, будто пропела, Тица.
– Рассказывать – не значит молчать.
– Надо, – начала Муталавена, – идти работать, так вот: иду я себе значит полями, лесами, весями, пляжами, омутами, стройплощадками, площадями и другими территориями, долго иду, пять дней и три ночи, и заснула, а солнце красное…
– Ух ты! – обрадовалось Бильбао, – люблю красный цвет, свет, бред, сухофрукт…
– Заткнись, – вежливо попросил хор в количестве, соответствующему последней цифре больничного листа Муталавены (о расстроенном состоянии, вследствие увольнения с работы за прогулы), человек.
– Грустно, – уже заткнувшись, прошептало Бильбао.
– … большое и страстное; попалось на пути озеро, и представляете, покрытое льдом, вокруг солнце, а озеро во льду; чуть поодаль еще озеро, а там льда нет, можно купаться; и третье озеро на расстоянии крика дикого гуся от второго горячее – 131º по Фаренгейту, и тут я проснулась; оделась, умылась, погладила блузку, накрасилась, губы накрасила зеленой помадой, чтобы быть менее заметной в лесу и вне его, мне же предстояло идти через лес и вне его, съела мороженое и пошла, а из лесу выйдя, смотрю озеро, не поверите, затянутое льдом, солнце палит, а озеро во льду; недалече еще озеро, а там льда нет, можно нырять; и третье озеро на расстоянии крика простуженного павиана от второго горячее – 328º по Кельвину, и тут я поняла – мираж, ведь жара стоит – одуреть; села я на пенек, съела креветку (пирожков не было) и побрела дальше; через некоторое время, передо мной, прикиньте, предстало озеро заволоченное льдом, окрест пекло, а озеро во льду; поблизости еще озеро, а там льда нет, можно плескаться; и третье озеро на расстоянии крика самца дальневосточного леопарда в период гона от второго горячее – 44º по Реомюру, и я поняла, что иду не в ту сторону…
– А в какую надо было? – спрашивают Тица и Роса с промежутком в 63 миллисекунды.
– В другую… – и продолжила, – …зеленой помадой, чтобы быть менее заметной в ле…
– Ты это уже расск-, – заметило Бильбао, – азывала.
– Ах да… а чуть, градусов, эдак, на 90 восемь правее…
– Правее – не значит левее, – вырвалось у Обера.
– … и, так как я прошла ровно то расстояние (определенное по специальному спидометру, сделанному по моему заказу), которое я и должна была пройти, но, сев на ближайшем аэродроме для одноместных самолетов на одноместный самолет, я уже летела обратно градус, где-то, на сорок 1 правее, вы понимаете меня, ведь в треугольнике 180º, не Цельсия, не Фаренгейта, не тем более Ранкина, а просто градусов.
– А, – было начал Бильбао, а потом, несмотря ни на что, продолжил, – какого цвета, – и, не взирая ни на кого, закончил, – был самолет?
– Поносного, блин, – яростно и с надхрипловатым надрывом влез гамбитом в диалог Арликк. – Какая разница, какого цвета был само-лет? – перевел свой вопрос в миттельшпиль, а затем и в эндшпиль дебютант.
И в правду, какая разница? – Ты что, на стороне персонажа? Это не его дело. – Он вспылил, потому что это южное создание вставило никчемный вопрос. – Этот вопрос исходил от нас, но устами Бильбао. И если каждая придуманная особь будет встревать в сюжет или недовольна будет своей внешностью или одеждой, что получится? Пусть сами тогда и пишут. – Ты относительно прав, но надо помягче быть. – Убрать этого карлика, или как его там, из рассказа и все. – А как же акрослово, составленное из этих имен? – Другого арлекина найдем. – Надо хотя бы как-нибудь незаметно, чтобы он не расстроился. – А пусть его Обер уволит и мы вроде ни причем, а потом, когда Обер будет искать работника, подсунем ему новую единицу и тоже на букву А. – Ну давай так.
– Арликк, ты сегодня опоздал и у тебя красные глаза, вдобавок ты факсофоб и шредерофил, я вынужден тебя уволить, – вдруг выложил Обер.
– Что? Я же… Я знаю, чьих ручек это дело, – начал нападение Арликк, – это писаки-авторы, они лишают нас всякого самостоятельного слова.
– Что он несет?
– Какие авторы?
– Чего лишают?
– Что несут авторы?
– Филофоб кто-то?
– Это дело ручек?
– Каких Ручек?
– Братьев, из Градобурга.
– Арликк один из них?
– Поэтому его увольняют?
– За самостоятельность, за инициативу какую-то еще.
Ладно, буду молчать, только не увольняйте. – Это, по-моему, Арликк к нам обращается. – Да, к вам. Ни одной фразы я еще не сказал в рассказе. Не выдержал и ляпнул. – Ты без нас, пока мы не напишем, не можешь говорить. – Я знаю. Хотел, чтобы на меня обратили внимание. Может, другие авторы заметят. Пригласят. Не только же в ваших рассказах участвовать. Возможно, в роман ангажемент сделают. – Размечтался. Посмотрим, как ты здесь себя покажешь, а там посмотрим. А то, небось, Пантагруэля хочешь сыграть, а ты сыграй хотя бы Гамлета или Арликка, а потом качай права. – Да ладно, на-бросился, оставь его. Иди, Арликк. – Как он проник к нам без нашего ведома? – Способный малый, далеко пойдет.
– Да я пошутил, Арликк, – засмеялся Обер, – но все-таки не опаздывай. Опаздывать – не значит приходить вовремя.
– Так какого, Ала, цвета был самолет? – повторила вопрос Бильбао Роса.
– Поносного.
– Чисто поносного?
– Чистейшего.
– Так ты на этом одноместном самолете поносного цвета добралась куда хотела?
– Да. Правда, у пилота вскочил фурункул под левым глазом и мы отклонились от курса вправо на 4º, но когда, загорелось правое крыло и через некоторое время было потушено, то часть крыла сгорела и самолет (одноместный) начало кренить влево и мы отклонились от маршрута на 6º влево, однако к концу полета у пилота прыщ лопнул, и мы скорректировали 1,5º вправо и приземлились всего километрах в двух от желаемого места. Я дошла до целебного источника, набрала воды в прохудившееся ведро (не заметила, когда брала его) и быстро-быстро пошла домой, чтобы вся вода не вытекла.
– И все? – произнес всем незнакомый мужчина, сидящий в углу на коробке из-под прошлогодних рацпредложений. – Ни тебе пришельцев, ни конца света, ни подземных звезд. Я, вообще-то, за гвоздями зашел. Гвозди есть?
– Вам какие?
– Восемьдесят миллиметров.
– Стальные, деревянные, медные, латунные, бумажные, бронзовые, жидкие, пластиковые?
– Даже стальные есть? Стальные.
– Цвета какого: стального, серебристого, оранжевого?
– Серебристого.
– Со шляпкой какой: гладкой, с бороздками, с винтом, с пупырышками, двойной, декоративной, без?
– Давайте рифленую.
– Диаметр шляпки (в мм): восемь, 3х3, десять, 12, тридцать?
– Одиннадцать.
– Диаметр тулова (в миллиметрах): 6, семь, восемь и т.д.?
– Радиусом 4,5 мм.
– С оцинкованным покрытием, с электрооцинкованным, с контр-коррозионным, али без?
– Без.
– Водоотталкивающие, водопритягивающие?
– Без.
– Самонаводящиеся, просто наводящиеся?
– Просто.
– Намагниченные или наэлектролизованные?
– Обычные есть?
– Есть.
– Обычные.
– Фирменные, китайские?
– Есть наши?
– Есть.
– Тогда есть.
– В смысле, наши?
– Наши.
– Но они не фирменные.
– А какие?
– Не фирменные.
– Но наши?
– Да
– Давайте наши.
– Вам какие?
– Восемьдесят мм.
– Медные, стальные, деревянные, латунные, бумажные, бронзо-вые, жидкие, пластиковые?
– Даже стальные есть? Медны, чтобы были.
– Цвета какого: стального, серебристого, зеленого?
– Серебристого.
– Со шляпкой какой: гладкой, декоративной, с бороздками, с вин-том, с пупырышками, двойной, без?
– Давайте рифленую.
– Диаметр шляпки (в мм): 8, 3+3+3, 10, 11, тридцать?
– Двенадцать.
– Диаметр тулова (в миллиметрах): 6, семь, восемь и т.д. и т.п.?
– С длиной окружности 28,27433 мм.
– С оцинкованным покрытием, с электрооцинкованным, с анти-коррозионным, али без?
– Без.
– Водоотталкивающие, водопритягивающие?
– Без.
– Самонаводящиеся, просто наводящиеся или простосамонаводящиеся?
– Просто.
– Намагниченные или наэлектролизованные?
– Вседневные есть?
– Есть.
– Обычные.
– Фирменные, китайские?
– Я же говорил наши.
– Ах да.
– Сколько?
– Что «сколько»?
– Сколько я вам должен?
– Пока нисколько.
– А потом сколько буду должен?
– Смотря, сколько возьмете.
– Гвоздей?
– Да.
– Каких?
– Восемьдесят миллиметров.
– Стальных, деревянных, медных, латунных, бумажных, бронзо-вых, жидких, пластиковых?
– Железных вы вроде сказали.
– Цвета какого: стального, мокрый асфальт, серебристого, бело-го?
– Серебристого.
– Со шляпкой какой: гладкой, с бороздками, соломенной, с вин-том, с пупырышками, борсалино, двойной, декоративной, без?
– Давайте с бороздками, вроде так.
– Диаметр шляпки (в мм): восемь, √81, десять, 13, сто (еще бы двести написал)?
– Одиннадцать.
– Диаметр тулова (в миллиметрах): 6, семь, восемь, ∞?
– Площадью 63,61725.
– С освинцованным покрытием, с электрооцинкованным, с контркоррозионным, али без?
– Без.
– Водоотпихивающиеся, водопритягивающие?
– Без.
– Самонаводящиеся, просто наводящиеся, самозабивающиеся?
– Само...
– Размагниченные или разэлектролизованные?
– Обычные есть?
– Есть.
– Обычные.
– Фирменные, китайские?
– Вы же говорили наши.
– Точно, наши.
– Сколько?
– Три.
– Что три?
– Гвоздя.
– Милый покупатель.
– Спасибо!
– Вам в фирменную упаковку или так возьмете?
– Так возьму в фирменной упаковке.
– С вас восемь пуговиц диаметром восемь миллиметров, с тремя дырочками в форме треугольника, перламутровые с дымком – это я о цвете, толщиной 1,5 мм, отечественное производство, не гашенные. Выписать чек или без?
– Выпишите чек.
– Пожалуйста! Когда оплатите, заходите через месяц, забирайте.
– Спасибо, приятно было пообщаться!
– Прекрасно сказано.
– Вам не показалось, что на вон той коробке в углу кто-то сидел только что? – Обратился ко всем Арликк.
– Мне нет, – одинаково ответили Тица и Роса.
– Вроде нет, – немного засомневавшись, ответило Бильбао.
– Показалось – не значит виделось.
– Послушайте, – вспрыснул Алкей, – коробка вмялась, будто кто-то сидел только что на ней.
– Я думаю, что это был один, – пытается утверждать Арликк, – из авторов
– Авторов чего? – подумали все.
– Вы, вообще, понимаете, вы всего, – продолжал Арликк, – лишь персонажи.
– Обер, – обратилась к Оберу Тица, – может, и вправду его уволить?
– Увольнение – не значит освобождение.
– Вы не видите тот другой мир, который вами правит, который заставляет вас делать то и это, который забавляется вами: придумаю, мол, она была в путешествии и пусть она сама дальше выкручивается, и вам приходится выкручиваться, который решает, рожать вам или нет, который придумывает: сегодня пусть она умрет, а зачем? – спрашивает другой автор. – А просто так, по приколу. Придумывают вам болезни, и вы с ними не справляетесь и умираете; увольняют вас. Вот вы думаете, Обер хотел меня уволить? а потом раздумал, тхе, нет. Попробуйте сами принимать решение, – закончил Арликк.
– А он прав, – начала Муталавена, потом подумала и решила не продолжать.
– Я сам все решаю, – высказало неуверенно…
Давай напишем, что высказал как-нибудь смело, напористо, что-бы подумали: он сам определяет свои действия. – И еще что-нибудь, явно говорившее о твердости его фразы. – Ситуация выходит из-под контроля. – Да уж. – Но ничего, мы справимся с Арли. Его убирать не будем, так как проявим себя. Потом с ним разберемся. Надо увести сюжет в другую сторону. – Мы уже с гвоздями придумывали. – И не надо было тебе в наглую усаживаться на коробку. – Хотелось самому на сцене появиться, увидеть все вблизи. – Увидел? – Ладно, давай продолжать.
– …высказал наотмашь Бильбао и также наотмашь яро продолжил, – Чтобы мне кто-нибудь говорил как жить и что делать, нет, разорву на куски.
– Эко тебя понесло, – удивилась Роса.
– Хочешь пиво, Бильбао? – спросил Арликк.
– Да.
– Тогда пошли, в «Лысом ежике» хорошее пивко.
– Сейчас не могу, еще ж рабочий день.
– Так ты сам все решаешь.
– Это другая ситуация.
– Видишь, тебя автор не пускает, он за тебя решил.
– Коллеги, но у меня еще история о турне не закончена.
Вот он авторский ход.
Все постепенно стихали. Рывок напуганной мыши. Стихло окончательно. Что там может быть еще? Она привезла с собой мужчину из племени тхе-йа? И с ним сейчас живет. Или: принесенная лечебная вода – эликсир вечности? Каждый задал себе еще пару вопросов. Всё. Они готовы к зрелищу.
– Еще было кое-что интересное, когда после приземления я по-шла к источнику. До него было около четырех километров, хотя я раньше говорила два. Высчитываем среднеарифметическое – три. Но я шла совсем не к роднику. Около него растет дерево, на котором живет панда, разговаривающая на непонятном (во всяком случае, сначала) языке. Ничего не понятно, но слушать интересно. Правда, я ее в этот раз не нашла. Я кричала, стучала по дереву, рычала, танцевала, пела, проводила параллельные прямые – она не откликалась. Я нашла ее в другой раз под большим камнем, безвозвратно жующую траву хату и совершенно голую. Испугалась она меня (?) и залезла не дерево. Я кричала, звала ее, стучала в дерево, плясала, пела, замыкала параллельные прямые в окружность – она не отзывалась…

– Привет, Алла! Аллаааааа… слышишь меня?
– А-аааа… привет! Что-то замечталась.
– Все за водой ходишь?
– Хожу.
– Купила бы новые ведра, эти, вон видишь-то, исхудали.
– До колодца недалеко же.
– И то, правда. На работу-то устроилась?
– Скоро.
– Удачи!
Последний знак пунктуации принадлежал Гаммии, девушке, живущей напротив Муталавены. Ей принадлежал и дом, в котором она жила напротив Муталавены, живущей напротив Гаммии, кому принадлежал не только знак препинания, но и последнее слово до знака вместе с тире и пробелом; также слова: Алла, ходишь, ведра, дырявый, правда, устроилась; и прическа из волос избурарыжего  цвета; платье в одуванчик тоже было в собственности Галлии как и все имущество в доме, нажитое и доставшееся по наследству, и сам дом напротив дома Муталавены.
Она шла с почтамта, где работала почтальоном, куда устроилась еще после окончания школы, в которую пришла, когда перестала ходить в детский сад, придя в него еще лет пять назад, помахав ручкой, спешащей на работу маме, с которой провела первые два с небольшим года, после того как ее (Галю) вынесли из роддома, куда маму привезли прямо с почтамта, где она работала почтальоном. Свернув на свою улицу, она посмотрела на часы. Просмотр длился секунды две. За это время она поняла, что период, в течение которого она пыталась определить время и есть само время. Значит, чтобы осознать время нужно время. Она что-то поняла, подумала она или подумала, что поняла что-то, но промолчала, а увидев Алавену, заговорила с ней, поставив в конце разговора знак восклицания, который принадлежал ей вместе со словом, стоящим перед восклицательным знаком, тире и пробелом, что было упомянуто ранее, а сейчас, чтобы освежилось в памяти, повторено с теми же подробностями. Мия уже была почти у дома, пройдя расстояние, на преодоление которого, напуганному прайдом жирафу потребовалось бы столько секунд, сколько варану на завтрак, состоящим из одного крокодильего яйца, оставленного грозной мамашей на то незначительное время, за которое Мия могла бы дойти почти до своего дома.
Вот она встречается с Муталавеной, идущей за водой: Привет, Алла! … Удачи! Заходит в дом, доставшийся ей по наследству; бросает одуванчики на кровать – они немного осыпались, нет, аккуратно кладет их на кровать – они благодарны. Что делать дальше она не знает. Она была замужем. Она всегда была замужем. Несколько раз. Вот и не знает, чем ей заниматься. В комнате, где она не знает чем ей дальше заняться три окна: два выходят на улицу, третье – во двор, а можно сказать и так: два окна входят в комнату с улицы, третье – со двора. Справа от двери стояло что-то похожее на поставленные друг на друга тумбочки или узкий комод, высокое, с восемью выдвижными ящиками. Давайте посмотрим, что там лежит, возможно, прячется или просто валяется. Начнем с верхнего: блокнот, шкатулка (ладно, в нее заглядывать не будем), пару ручек, гребенка, помада и что-то незначительное в глубине; ниже: незаконченное вязание, серебряная бонбоньерка со швейными принадлежностями, елочная игрушка в виде шара, или просто шар, спички и тесьма разных цветов; третий сверху: набитый лекарствами; четвертый: свечи, штук сорок, новые; четвертый снизу: платки носовые, портсигар, очки, заколки для волос, ха, электробритва, четыре измятых тюбика… Нас могут заметить, надо уходить. Возвращается Мия уже в халате, великоватом для нее, наверное, мужском. В трех остальных ящиках ничего интересного для читателя нет, поэтому мы и вернули Мию раньше, что она даже не успела полностью запахнуть халат: для чего я вернулась в комнату, я же хотела идти на кухню? – спросила себя Гамма, но так себе и не ответила, да и на кухню не пошла. Она, вообще, мало куда ходила, разве что в кино да в церквушку иногда. Бывало-те, когда в замужах ходила, то и в лесок захаживали, к речке, в парк, но не надолго, так, на чуть-чуть, чтобы в видах быть, ведь статус поддерживать надобно, мало ли что, не заметят, а более того – не признают; соблюдать апарансы, и надлежит, и обязательно нужно, и приятственно. И в гости хаживали, да и сами гостей принимали. Люди в основном приличествующие, под кустик в рощице не позволят, в туалеты платные пойдут; а бывало примут лишнего-то, так извиняться начнут и пойдут отдыхать; утром, если что, врача, назначат, примут, посоветуются о здоровье, опять примут; общения поддерживают разные: о прекрасных богинях, о службах, об обществах; часом кто из новеньких выразится не по этикету, так, случайно, по незнанию, объяснят ему о декоре – достойные люди были, что и говорить.
Напротив двух окон, входящих с улицы, стоял диван, супротив него – телевизор, а слева от него на перпендикулярной стенке – сервант, отражающий в своих зеркалах окно, выходящее во двор, справа от которого расположился трехдверный шкаф, всегда видимый торцом в одно из окон, выходящих из комнаты на улицу, напротив которого и стоял диван параллельно телевизору, включенному минут пять назад (пока мы осматривали комнату) Мией, вошедшей в комнату в не полностью распахнутом халате и, чуть не застав нас, копошившихся в ящиках, а до того, рассказывающих об одуванчиках и окнах, выходящих то на улицу, то во двор. На стенах много безделушек: круглых, прямоугольных, овальных, ковер. Три фотографии в самодельных рамках: я маленькая с мамой и папой, я и подружка-одноклассница, я. Люстра с абажурчиками на лампах. Шестнадцать горшков с цветами, разбросанных по подоконникам и другим горизонтальным поверхностям. На полу коврики: перед диваном и дверью, около телевизора. Галя, уже прилегшая на диван, ела крыжовник, смотрела телевизор и думала: почему Алла все куда-то ездит, путешествует? То игрунку привезет откуда-то, то колибри, то какого-то дикаря из племени, то плюшевого мишку с белой головой. Куда как приятней домашний уют. Вот когда Коля был, то мы любили на веранде баловаться чайком – я, настойкой – он, забор крашу – я, копает – он, на дворе снегу наметет – расчистит он, блины готовлю – я, телевизор смотреть – мы. Столько интересных передач. Можно весь день смотреть. Семья – это главное. Мы общаемся, спорим, ругаемся, миримся. Ругались, правда, поболее, но повиноватее, наверное, была я. Зачем набрасываться на него, да еще на пьяного, ударит – успокоюсь, так мне и надо.
Так думала Гаммия.
Еще Гамми думала так: я не могу жить одна, мне скучно, поэтому я и придумала эту белиберду.
А вот так Гиямма думала, когда была замужем: надоело все.
За два дня до свадьбы Игммая думала: надо было за Толю выходить.
Думала Аяммги на второй день после свадьбы: надо было все-таки выходить за Толика.
А Толик думал вот так: хорошо, что не женился на Гальке.
Николай думал: таааак, так: где Яткар Яткарович? Где семья? Какого цвета низовье Енисея? Просто: какого? Как?
Все это напридумывала Гаммия и заснула, а проснувшись, нарумянилась, ткнула вбок еще снившегося Аркадия и подумала, когда вышла из двери в улицу: надо было за Тольку выходить, а так вот ни тебе Коли, ни тебе Толи, ни нищего на черном осле, ни рассвета на желтой шапочке лимона (это придумано Муталавеной), ни клоуна-гермафродита на завтрак (это придумано ихтиологами), ни эпиклексы – любимый – мужу, хотя бы какому-нибудь, пусть весь день валявшемуся на диване, или бреющемуся только утром, или уроду бесчувственному (это сказано впопыхах), или: почему я не динозавриха (мне кажется, что это исходит от Мута…ны)?
Вот об этом думала Галя и проснулась, продремав целый час. Телевизор журчал ручьем, шумел лесом, говорил человеческим голосом. В окне промелькнула Муталавена с ведрами. Другого мелькания пришлось ждать минут десять – Федор прошел. Гамия отошла от окна. Окно, обрадовавшись, что в него не пялятся, стало подражать зеркалу, отражая уходящее солнце. Солнцу почему-то не понравилось, что его отражают, и спряталось за потрепанные кулисы туч. Тучи, дождавшись, пока солнце уйдет в гримерную, дабы не истончить репутацию оного, обрушились невзгаданным дождем. Дождь же особо выразительным быть не желал, а попотребительски просто лил, образовывая также просто лужи(цы) и не церемонясь не только с застигнутыми врасплох, но и с прячущимися под зонтиками, за которыми с чувством снисходительного превосходства и чуть заметной улыбкой наблюдали любопытные из окон, одно из которых еще недавно пыталось отражать солнце, скрывшееся тут же за тучи, разродившимися после небольшого антракта обывательским дождем, ввергнув не поспевших к порогам в нежданность, а подсматривающие за ними в окна, слегка улыбались и, наверное, сожалели, что они не дети и не побегут в детство, только снисходительно будут смотреть через стекло на спешащих, спешащих и, успевающих заглядывать в окна (входящих в комнату с улицы), где всегда был виден торец трехдверного шкафа, расположенного справа от окна, вы-ходящего во двор, которое воссоздавалось в серванте частично, стоящего слева от телевизора, включенного уже часа два Мией, и отошедшей от окна, за стеклом которого через некоторое время полил мещанский по всем параметрам дождь. Постояв немного, она пошла в туалет, потом в ванную, затем на кухню, после опять в комнату – прошло ровно двадцать четыре минуты. Дождь, тем временем, закончился. Солнце полностью ушло за горизонт. Смерклось. Стемнело. Вдалеке где-то рокотало, вблизи иногда шлепались шаги запоздалых прохожих. Вдалеке – тьма, вблизи – свет от фонаря. Вдалеке – мечты, рядом – никого.

– Так ты нашла панду? – спросил Обер.
– Да.
– И что она сказала?
– Она говорила, и я поняла, что полна ненужных знаний. Не знаю, как я это поняла, но через некоторое время мой мозг воспринимал ее лепет.
– И что она говорила?
Она спросила: Точе шыть?
Что это значит?
Я ответила: Ог огеч онм.
– На ее языке?
– Аб меяма куб, – пояснила она.
– Она, наверное, просила есть.
– Аыт ешь тол вижько это намед веер? – поинтересовалась я.
– Она ест веера?
– Нет, ей просто жарко после еды и она обмахивается веером.
– А что панда ест?
– Гулбеж, – бархатно ответила панда.
– Они это едят?
– А что это?
И спросила я опять: Хо мат ошора?
– Что-то про оффшорные зоны.
– Правильно, если она умеет разговаривать, то, может, она и бизнесом занимается?
– Да, Ала?
– Вса мат одоб, – будто пропела панда и скрылась в верховье де-рева.
– И больше не появлялась?
– Молодец! – выпалил Арликк.
– Что молодец-то? Она хотела что-то нам сказать…
Может, и вправду она хотела что-то сказать? – Ты что, не понял? – Неа. – Ладно бы читатель не догадался, а ты-то. Даже Муталавена с ней разговаривала. – Она ее что – понимала? – Конечно. – И о чем они говорили? – Я тебе объясню после того, как мы закончим рассказ. – Хорошо.
– …Кому нам?
– Персонажам.
Наступило молчание. Молчание длилось. Длилось какое-то вре-мя. Какое-то время все смотрели друг на друга. Все смотрели друг на друга и молчали. Молчали и думали. Думали и вдруг осознали: вса мат одоб! Они вышли за поля рассказа и пошли вдаль, ломая на пути кавычки, игнорируя пунктуацию, стирая абзацы, коверкая прямую речь и другие правила уже родного им языка.
≥ дАβайтЕ гАЛЮ забəрем¢собØй,,, оНаТоже πерсоήажжж,” не тiпичнЫй для ЭтогО ПроизВедения..;, но всежə = она одинокã/.
Ну и пусть себе идут, найдем новых. – Да, более послушных. Но мы дальше продолжать не можем. – Ну и ладно. Пусть это и будет конец. Все, занавес. ¬– Какой занавес, это же не театр. – О, господи, зачем я его взял в соавторы? – Да без меня бы ты со всеми уже к середине рассказа поругался. – Да уж как-нибудь разобрался. Еще и мы будем ругаться. Давай, заканчивать. Подписываться будем? – Конечно. А то, как узнают, кто это придумал все это и написал. А ты будешь ставить имя, которое шиш вымолвишь? – А ты свой свищ намазюкаешь? – Хватит ругаться, заканчивайте наконец-то. – Во, блин, еще и третий автор что ли? – Все, заканчиваем. Конец.

Категория: Электронная версия | Добавил: newkarfagen
Просмотров: 721 | Загрузок: 0 | Рейтинг: 0.0/0

Copyright MyCorp © 2017