Категории раздела

Электронная версия [128]
Печатная версия [31]

Поиск

Статистика





Четверг, 23.11.2017, 08:41
| RSS
Главная
Публикации


Главная » Файлы » Печатная версия

Валерий Симанович. Первая встреча
24.06.2010, 16:41


История "Поэтического Королевства Сиам"
Первая встреча. 
 

 

 


Вадим Яковлев

Ключевой фигурой в создании творческой группы «Королевство Сиам» стал Вадим Яковлев. Впервые я с ним встретился в Краснодаре, на призывном пункте (так называемой «девятке»), 22 июня 1986 года. Это был последний в летнем призыве набор на срочную службу в Советскую армию, практически весь набор призывников был сформирован из студентов различных институтов города Краснодара. Если бы не служба в армии, думаю, мы бы никогда не встретились. Первое впечатление чаще всего обманчиво…
Вадим выглядел серьезным молодым человеком: высокого роста, поджарый, с выразительным, мужественным, загорелым лицом. В глазах у него проблескивала какая-то отрешенность. Когда сержант срочной службы выстроил нас на плацу и стал выбирать из нас старшего, выбор его, естественно, остановился на Вадиме. Но вместо того, чтобы жестко, по-военному, отдать команду: «Напра-во! Шагом марш!», Вадик небрежно махнул рукой и что-то промямлил типа: «Ну, пошли, что ли?..» И стало понятно, что
никакой он не солдафон, а нормальный пофигист, практически свой человек…
На другой день нас забрал покупатель, и мы очутились на секретном полигоне железнодорожных войск неподалеку от г. Дзержинска. Бесконечная муштра и недосыпания в начале службы не позволяли мне поближе познакомиться с Вадимом... Вадим был довольно флегматичен, глубоко погружен в свой личный мир, иногда казалось, что окружающих для него не существует. Скорее всего, и я выглядел так же. Но при первой же свободной минуте мы бежали в ленинскую комнату, где торопливо листали подшивки свежих газет и журналов, а бывало, даже перебирали струны имевшейся там старенькой гитары. Вадим к тому времени неплохо играл на гитаре, сам сочинял и пел песни, и был немало удивлен, узнав, что я грешу тем же. Должен признаться, что пел, играл и сочинял он намного лучше меня. Это не удивительно, ведь Вадик учился в институте культуры, а я в медицинском. Как бы то ни было, но наши отношения окрепли, по мере сил и возможностей мы стали поддерживать друг друга в той тягостной беспросветной атмосфере казенщины. Частенько, соревнуясь, делали стихотворные наброски в своих блокнотах, затем зачитывали друг другу. Сержанты, знавшие о музыкальных талантах Вадима, приглашали его в каптерку, где он переписывал аккорды известных песен. Однако неформальное общение не давало ему никаких преимуществ. Работать и ходить в наряды ему приходилось так же, как и всем остальным. Уже в конце службы в учебной роте на Вадика, как на будущего режиссера, возложили обязанности ведущего какого-то армейского утренника. С большой неохотой Вадик занялся режиссурой.
Утренник открывать пришлось самому. Сержанты, увидевшие результат напряженной работы, попросту озверели. У Вадика произошел настоящий сценический зажим. Он бормотал что-то невнятное, растягивал и терял слова, и к тому же беспрестанно, как гусь крыльями, размахивал руками. В общем, дебют оказался лажевым…
Как-то летом мы попали в один наряд по свинарнику. Весь вечер таскали помои для свиней в огромных 40-литровых кастрюлях, чистили стойла, сгружали накопившийся навоз… Вадим полночи растапливал котел, в котором варилось похлебка для животных.
В свинарнике шел ремонт, поэтому спальных мест не было, спали по очереди в свином стойле, предварительно выгнав оттуда животное и застелив пол свежей соломой. И в перерывах писали стихи. Я в ту ночь даже начал новый цикл стихов под названием «Записки свинаря». Стихи – естественно о звездах, любви и прочей романтической чепухе…
Кстати, вот они:

Глядя на хрустальный
Звездный хоровод,
Я отправляюсь в странствие –
Последний мой поход.
Среди миров затерянных
Найду свою мечту -
Багрово-ярко-красную
Холодную звезду.
Сияньем тускло-розовым
Окутает меня
И отворит пространство
Волшебная земля…
Там счастье одиночества
И радость многих встреч.
Любовь без опасения
Там можно уберечь.
Там облака лиловые,
Везде царит уют,
Там под вишневой радугой
Я свой найду приют…
05.09.1986г.

(Стихи Вадима не сохранились)

Как все солдаты, я получал письма от своей девушки, любовь у меня была безответная. Инициатором в переписке выступал я, поэтому письма приходили редко.
Вадиму письма приходили часто. Некая влюбленная особа систематически засыпала его любовными посланиями. Подобные письма ценились в армии очень высоко, выбрасывать их считалось кощунственным, а хранить было негде. Злобные сержанты постоянно шмонали тумбочки и карманы подчиненных. Тогда мы сделали «финт ушами»: вложили письма в стеклянные герметично закрывающиеся банки и закопали их в ближайшем лесочке, заранее договорившись вернуться сюда после срочной службы и откопать это богатство. (Скажу честно: не вернулись и не откопали).
Иногда, приткнувшись где-нибудь на лесопилке или вещевом складе, на груде противогазов, Вадик рассказывал мне о своей гражданской жизни и своих оригинальных друзьях, с которыми обещал когда-нибудь, в следующей невероятной жизни, познакомить… Речь шла о Шевкете, Сырьяновой, Пятикопове, чью песенку Вадик мне неоднократно напевал:
Если пестрая орда
Не сомнет меня однажды-
Не сгорю в огне бумажном ,
Не растаю без следа…
Впервые там в разговоре промелькнуло имя Олега Виговского. По его описаниям, эта странная категоричная личность, обладающая массой талантов, в то числе и поэтических, в силу свой категоричности, а точнее, маргинальности, имела прозвище Декабрист. Со слов Вадима, Декабрист был очень озабочен женским полом и предавался утопическим мечтаниям: хотел например, обобществить всех женщин и пользоваться ими совместно, по мере возникновения естественной надобности. Сошелся Вадик с Декабристом случайно. в студенческом трудовом лагере. Почему они заметили друг друга, было непонятным. (Но в том юном возрасте мы особо не задумывались о подобных вещах).
Запомнился еще один забавный случай, когда сержант сдуру назначил меня взводным парикмахером. Дело было в том, что ножницы я никогда в жизни в руках не держал, но к утру весь взвод должен был быть подстрижен. Каждый выкручивался, как мог. Мы с Вадиком тоже взяли ножницы, и вышли на стадион. Там, сидя на трибунах, мы и приняли постриг друг от друга. Сержант, увидев на разводе наш панковский хайр, обозвал нас стрижеными баранами и немедля влупил нам пару нарядов вне очереди. Честно говоря, первые месяцы службы были тяжелыми, постоянно хотелось есть и спать. Многие солдаты таскали со столовой хлеб. За этим беспринципным делом был пойман Вадик. В течение 20 минут вся рота стояла с поднятой ногой, пока Вадик перед строем невозмутимо доедал стащенный батон хлеба. Возмущенные сослуживцы рвались начисть ему морду, но почему-то обошлось без мордобоя. Конечно, случались и серьезные стычки. В нашей роте был набор из Дагестана, держались эти парни обособленно, вели себя нагло. Моя кровать стояла рядом с кровать чемпиона Дагестана по боксу Джабраиловым. Правда, мне с честью удавалось избегать серьезных конфликтов.
Однако Вадик как-то сцепился с Джабраиловым. Чем закончилась драка, я не узнал, а уточнять у Вадика было нетактично. Однажды осень Вадику пришла посылка из дома. Мы отправились ее получать, в этих широтах было уже холодно, лежали глубокие сугробы. В посылке мы обнаружили сгущенку, конфеты и две палки сушеной колбасы.
Приносить посылку целиком в казарму было глупостью (сержант вытащил бы оттуда все самое лучше).
Поэтому, недолго думая, мы на ходу сожрали с Вадимом по полпалки колбасы (без хлеба!), а вторую палку зарыли в сугроб. (Сейчас вспоминаю эту колбасу ностальгически. Кажется, ничего вкуснее в жизни не ел).
Помню День рождения Вадика, когда ему исполнилось 19 лет. Накануне (19 сентября 1986 г.) мы пробрались в чайную и, потратив последние деньги, умудрились купить сока и пирожных. В те дни очень хотелось сладкого. Водки и подарков не было. Но я успел набросать экспромт и с важным видом вручил его имениннику:

В глазах рассвет, загар в лице…
Кипит безумие в душе…
Раскидист шаг, короток век
И речь стремительна, как бег...
Суждений нить свилась в витки,
Мечты, надежды – коротки…
Порой несет ужасный бред.
Так целых 19лет
!

Вадик был польщен. Да и кто не был бы польщенным таким ПЕРЛОМ!?
В конце октября закончился срок нашей службы на секретном полигоне железнодорожных войск. Меня перевели в Минскую бригаду, затем в "черный" батальон г. Брянска. Вадика отправили в Амурскую область, п. Свободный-7 в\ч № 03415.
В последний вечер я написал стишок и прочел его Вадику.

Кто-то спросил:
«Почему
Не верю я в смерть?
Ведь
Видел ее без прикрас
Сотни и тысячи раз?»
- Наверно, что смерть есть ничто.
Философы так говорят:
«И смерть, и рожденье не враг,
А близкий доверчивый брат»
Кто в это не верит -
Пусть
Его посещает грусть.
Я этому очень рад.
Не нужно других наград.
Но если не верит тот,
Который спросил: «Почему?»,
Ему не смогу доказать.
Скажу лишь: «Да потому,
Что верю безумно в жизнь,
Которую я живу..»
29.10.1986г.

Разъехавшись по разным частям, мы не потеряли друг друга из вида. Изредка переписывались. Вернувшись в 1988 году на гражданку и восстановившись в свои институты, мы списались и договорились встретиться.
Наши студенческие общежития оказались поблизости, на ул. Шоссейной. В конце октября я отправился на поиски Вадика в общежитие института культуры.
Общежитие было старым, пыльным и тихим (студенты разъехались по колхозам).
На третьем этаже я обнаружил комнату №115 и настойчиво постучал. Дверь никто не отпирал.
Я толкнул дверь рукой и зашел в комнату.
Не заметив каких-либо признаков жизни, я подумал, что перепутал комнаты, и хотел было ретироваться, но вовремя заметил на шифоньере, классически стоящем посреди комнаты, висящую гитару и смело двинулся вперед.
Действительно, за шифоньером в кровати кто-то спал, с головою укрывшись покрывалом.
Негромко, но настойчиво я подал голос.
На звуки моей речи из-под покрывала выглянула обнаженная грудастая девушка. Увидев меня, она быстро юркнула обратно и закричала тоненьким голоском: «Вадик! Вадик! К тебе пришли!»
Через секунду из-под покрывала появилось заспанное лицо Вадима.
Увидев меня, он обрадовался и немедля представил своей подруге. Быстро накинув рубашку и штаны, Вадик выдал сакраментальную фразу: "Чувак, надо вбить "Красного гвоздя"(так он в то время называл свое любимое вино "Красная гроздь") , я протусюсь, а ты пока займи мое место. И он убедительно указал на кровать. Я подумал... и согласился...
 

Олег Виговский
 

Сейчас трудно вспомнить, в этот или следующий день я впервые встретился с Олегом Виговским. Кажется, Вадик сказал, что он договорился о встрече с Олегом в полдень возле института культуры. Но, устав дожидаться, мы пошли навстречу и столкнулись с Олегом где-то посреди улицы Шоссейной (сегодня – 40 лет Победы). Олег показался мне высоким, широкоплечим, с большой головой и крупными чертами лица. Эффект «большеголовости» был вызван копной длинных, выгоревших на солнце кучерявых волос. На лице Олега кое-где сохранялись юношеские угри. Вадик представил нас друг другу, и мы впервые обменялись рукопожатием. Рука у него была крепкая и сухая. Виговский показался мне сдержанным, излишне сосредоточенным для его возраста человеком. Для солидности у него, как у почтальона, была перекинуты через плечо небольшая черная сумка.
Постояв немного посреди дороги, мы решили выехать в центр города.
Добравшись на трамвае до Политехнического института на улице Красной, мы уселись за столиком в кафе «Березка», заказали бутылочку сухого вина и продолжили беседу. Поскольку недалеко от кафе находился кожно-венерологический диспансер, то сюда частенько бегали сифилитики покушать мороженного, о чем я не преминул сообщить своим друзьям. У Олега присутствовало чувство юмора, но шутил он как-то натянуто и плоско, однако интеллект присутствовал во всех его речах. Не стараясь войди в доверие к малознакомому человеку, я начал фонтанировать идеями, которые переполняли меня еще во время армейской службы. Предлагал изменить все и вся в этом мире и для начала в городе. Когда же Олег поинтересовался, какая же, на мой взгляд, первоочередная задача, я, ни минуту не задумываясь, убежденно ответил: «срочная сексуальная революция!»
Вадик и Олег оторопело переглянулись, затем лица их просветлели. Все-таки мы были единомышленниками!
Олег так же, как я и Вадик, недавно демобилизовался из рядов СА (занятно, что он тоже служил в железнодорожных войсках, где досконально освоил профессию экскаваторщика). Учился Олег в институте культуры на факультете хорового дирижирования. От природы ему достался редкий бас, прекрасный музыкальный слух и чувство ритма. И еще Олег писал стихи…
Мы часто собирались у Олега дома, поэтому я хотел бы рассказать о самом доме и атмосфере, царящей в нем.
Проживал Олег в частном секторе, на улице Дербентской, в доме 73\3, неподалеку от филиала Политехнического института (т.е. приблизительно в 20 минутах ходьбы от наших с Вадиком студенческих общежитий).
Это был маленький кирпичный дом с мансардой, обнесенный невысоким деревянным забором. Во дворе было несколько фруктовых деревьев, перед входом имелась небольшая беседка, увитая виноградом, рядом находилась крошечная летняя веранда, за домом – перекошенный туалет. На кирпичной стене у входа половой краской было выведено крупными буквами: «Революция была, Революция идет, Революция только начинается».
Во дворе имелся пес – маленькая старая шавка по кличке Тобик, который постоянно гонял толстого ленивого пятнистого кота, чья кличка канула в Лету и уже никогда не войдет в историю русской литературы…
Горячей воды и парового отопления в доме не было, поэтому в холодное время приходилось топить печь, дымоход разделял мансарду на две половины. В одной из них проживал Олег.
С первого посещения мне понравился этот дом. В нем было тихо и уютно. На первом этаже располагались кухня и зал. В зале стояло старое немецкое пианино, на стене висели часы с боем. В мансарду вела крутая деревянная лестница. В одной из половин мансарды стоял диван, старенький шифоньер, проигрыватель с подставкой для пластинок, у окна – узенький стол и две низких табуретки. На чисто беленом дымоходе, выполнявшем функцию перегородки, висели символические безделушки: алюминиевая расческа с прядью любимой девушки(?), женские трусики с письменными комментариями: «Не помню чьи, но пусть висят», листки с печатными и написанными от руки цитатами великих людей и каких-то знакомых, пустая пачка из-под «Мальборо» с пучком рыжей бороды самого хозяина. Последняя фенька меня озадачила, но хозяин быстро объяснил, в чем прикол. Оказывается, в Древнем Риме юноши-патриции отдавали свою первую бороду в дар отечеству, а вторую – родителям (возможно – наоборот). Так вот: этот клок волос, висящий на дымоходе, и есть
первая борода Олега. Я быстро сообразил, что попал в дом патриция и решил вести себя прилично, громко не сморкаться и по возможности не вытирать о диван сопли.
При входе в мансарду мне пришлось пройти обязательную процедуру инициации. По просьбе Олега я прислонился спиной к внутренней стороне двери, и он ловким росчерком карандаша отметил мой рост. Оказалось, что мы с ним одинакового роста.
Вместе Олегом в доме проживали его бабушка, мать и жена. Олег, оказывается, был женат! Это не сразу уложилось у меня в голове, но я не стал заморачиваться и принял эту информацию как данность. Мама Олега, Ирина Алексеевна, показалась мне строгой, но справедливой женщиной. Она вполне доброжелательно отнеслась к появлению в ее доме развеселой компании. Иногда, в особо неудачные дни, она угощала голодных студентов горячим аппетитным борщом. За что я ей до сих пор благодарен. По образованию Ирина Алексеевна была музыкантом (аккомпаниатором), Олег пошел по ее стопам.
Жена Ирина – милая тихая заботливая женщина – несколько контрастировала на фоне напористого, громогласного и прямолинейного мужа. Она всегда была готова встретить гостей, приготовить чай и поддержать разговор, независимо от времени суток.
Бабушка Олега, весьма пожилая седая женщина, практически не замечала меня. О ней я могу сказать только то, что училась она в пансионе благородных девиц и в 1915 году видела на балу императора Николая II.
В первые же дни общения Олег с гордостью показал мне свои стихи. Кажется, это были сонеты, причем довольно крепкие. Вот один из них:

Скажите, люди, что для вас святыни?
Стократ под поступь грозную времен
Вы поклонялись идолам, и ныне –
Опять Мамону возвели на трон.
В глухие подголоски превратились
Понятья Чести, Долга и Любви;
Вы в грязь втоптали все, на что молились,
Умыв своих божков в святой крови.
Ваш жадный век прошел в бездумной тризне,
И мало кто остался сам собой.
И вы, услышав трубный вызов жизни,
Не приняв боя – проиграли бой!
Ни радость битв, ни сладости лобзанья
Вы не постигли – жалкие созданья!

(Июнь-июль 1988 г.)

Однако меня, недавно проштудировавшего Петрарку, сонеты не покорили. Я их принял за парафразы, ученические безликие пародии, густо усеянные устаревшими словами.
Мог ли я, поэт-реформатор, рожденный перевернуть основы классической поэзии, согласиться с подобным анахронизмом? Конечно, нет! Не медля, я изложил Олегу свои воззрения на современную поэзию и привел в пример полуразрешенных футуристов. Озадаченный Олег показал мне еще некоторые свои шедевры. Один особо запомнился:

Я знаю: не без причины,
Но должное им воздав,
За женщин пьют стоя мужчины,
Своих не теряя прав.
Гера, Кончита, Джульетта –
Надо ли много слов?-
Память о них воспета
В звучном металле строф.
От оды и до сонета
Катилась хвалы волна.
И верность женская эта
Пелась во все времена.
В нежности женская сила,
В верности и любви.
Ту же, что изменила,
Женщиной не зови!
Мы расправляем плечи,
Вера нам крылья дает,
Только бы знать: далече
Каждого милая ждет.
Путь полнятся светом залы,
Пусть гордая крепнет стать!
Поднимем же наши бокалы
За женщин! Мужчины, встать!

(14.12.1987 г.)

Увидев такой серьезный авторский подход, я постеснялся показывать все свои бумагомарания (в то время у меня было написано около сотни стихов и песен) и показал только десяток работ, написанных от руки на листках. Внимательно прочитав их, Олег долго с сожалением смотрел на меня, потом все-таки снизошел со своих высот и похвалил несколько вещей.
Кажется, это были «Агаты», «Ночная элегия» и «Зимняя картина». Я был польщен. Они мне тоже нравились…
Многие наши знакомые считают Виговского высокомерным и иногда спрашивают, всегда ли он был таким. Отвечу: да. Но я никогда не вкладывал в понятие его высокомерности негатив, синонимичный презрению к людям. Просто Олег ко многому в жизни и творчестве подходит с высокой меркой. Но свои высокие требования он предъявляет в первую очередь себе самому. После долгих усилий, достигнув желаемого, он с нескрываемым недоумением и разочарованием смотрит на знакомых, пытающихся без труда и усилий преподнести другим людям свою банальную личность. По крайней мере, мне так представляется.
С первого дня нашего знакомства было понятно, что мы люди разные. Он – усидчивый, педантичный, рассудительный трудяга, я – безалаберный, романтичный, ленивый фантазер.
В самом начале общение с Олегом далось мне тяжело.
Однако со временем у нас выработалась формула общения, и мы стали очень удачно дополнять друг друга, получая моральное и интеллектуальное удовольствие
от постоянных дружеских споров и пикировок.

Однажды осенним промозглым вечером я забежал к Олегу попить чаю. Олег был благодушен, он только что закончил новое стихотворение:

Скачут в поле тоскливой осенней порой,
Сырой и зябкой порой вечерней,
Под шорох дождя и ветра вой
Черные, пьяные, мохнатые черти.
С мерзким хохотом, выгнув бровь,
Вихляются в пляске копытного стука.
Сегодня кто-то предал любовь,
И кто-то за сребреник продал друга.
Желтеют оскалы свинячьих рыл,
Блестят языки слюнявой грязью.
Сегодня кто-то клятву забыл
И кто-то смеялся чужому несчастью.
К кому-то сегодня пришла беда,
Грубой рукою мечту разбила,
И грязная брызжущая вода
Нанесла в чью-то душу песка и ила.
Каждую ночь – лишь солнце зайдет,
Спешат отплясать всех к рассветной рани,
Глумливые черти ведут хоровод,
Веселясь от далеких несмолчных рыданий.
Когда же луна, сквозь туч прорыв,
К земле опускает свой взор тревожный –
Сотни теней, во мраке застыв,
Ждут начертанья судьбы непреложной.
И нечего делать, нечем помочь,
Когда пособники мерзкие смерти,
Пляшут в поле – из ночи в ночь! –
Черные, пьяные, мохнатые черти.

Мне понравилась работа Олега. И в тот вечер я впервые осознал, что судьба свела меня с настоящим мощным поэтом….


Шевкет Каляк

Как-то теплым осенним деньком в середине октября 1988 года мы встретились с Вадимом Яковлевым и направились в гости к его студенческому другу Шевкету.
Это был тот самый мифический Шевкет, о котором неоднократно рассказывал мне в «учебке» Вадик. До службы в армии он учился с ним на одном курсе факультета театральной режиссуры. По каким-то причинам Шевкет не был призван в армию, и к моменту нашей демобилизации окончил институт. Жил в то время Шевкет в районе «табачки», на улице Жлобы, №3, где снимал комнатушку в частном доме. Размер комнаты был 3 на 4 метра, умещались в ней только кровать, стол и два стула. Проживал Шевкет вместе со своей подружкой Элен. Она была классной скрипачкой и флейтисткой, девушкой строгой и задумчивой, и что самое поразительное, она играла на «басухе» (бас-гитаре). Все это сообщил мне Вадик в приватной беседе по пути в гости.
Шевкет оказался дома, нашему приходу обрадовался и пригласил войти. Вадик представил меня как армейского друга, Шевкет понятливо кивнул и пожал мне руку. Рука у Шевкета была маленькая, крепкая и сухая. Не обращая на меня внимания, Вадик с Шевкетом взахлеб затараторили о чем-то своем. Я прислушался к ним, но понял, что с трудом ловлю суть диалога. Со стороны казалось, что говорят они на каком-то особенном метафорическом языке.
- Вот, ты прикинь, – тараторил Шевкет - мне нужно решить две мизансцены, я ему говорю, давай сделаем по Михаилу Чехову, а он мне: так Ионеско никто не ставит. Ну, ты понимаешь: это же абсурдистская пьеса. Когда я переношу концентрацию на кончик носа - получается кайфовый лис...
- Не, «Серенада» - прикольная пьеска, - отозвался Вадик. - Зачем ее тянуть на дипломный?
- Да, чувак, нужны новые формы, ты прикинь, я делаю вот так – Шевкет неожиданно начал как индюк дергать головою, - а потом вот так, – прикольно?
- Да ну… – неуверенно пробормотал Вадик
- Ты не врубаешь, - Шевкет разразился длинной тирадой и, ухватив Вадика за руку, начал настырно тыкать ему пальцем в лицо. Со стороны казалось, что он хочет выдавить глаз. Прищуривая левый глаз, Вадик с трудом вырвался из цепких рук Шевкета, и, отдышавшись, снова бросился в дискуссию…
Отстранившись, я осмотрел комнату. Обстановка свидетельствовала о крайней бедности: на мутном крохотном окне висели выцветшие ситцевые занавески, в красном углу комнаты стояла бас-гитара, на полке к старому бобинному магнитофону приткнулся футляр от флейты, на столе, покрытом засаленной клеенкой, стояла консервная банка, наполненная окурками папирос, рядом лежала отрытая общая тетрадь и ручка...
Я не удержался и заглянул в тетрадку:
« … Мешает писать окружающее. Очень. Один. Самое смешное то, что хочется писать. Так много мыслей. Сейчас в одиночестве действительно понял. Очень. Со стороны, читая, вижу сумбур. Забарал этот эпистолярный слащавый стиль. Холод мороженого в животе, шум голосов, отрывки музыки. И вообще – бардак...»
Такой вот богемный натюрморт.
Шевкет показался мне, мягко говоря, большим оригиналом. Худой, смуглый, невысокий татарин, чем-то напоминавший американского актера Аль Пачино, он много говорил, постоянно интонировал речь, неожиданно и часто меняя направление беседы, активно актерствуя и жестикулируя при этом. До поступления в институт Шевкет работал шофером на грузовике и, с его слов, баловался алкоголем и наркотиками, но творческое начало все-таки взяло верх. Он умел играть на гитаре, неплохо пел, рисовал, постоянно что-то сочинял: от стихов до сценариев КВН. В силу оригинальности ума и тогдашнего увлечения абсурдизмом все его творения казались необычными и самодостаточными.
Вскоре пришла Элен – высокая, сухощавая, немногословная, выглядевшая именно такой, какими я и представлял себе всех скрипачек. Она невнятно поздоровалась и присела в отдалении. Стало понятно, что гости ей мешают… Положение исправил господин Виговский, как бы случайно заглянувший «на огонек» с бутылкой домашнего вина. В доме нашлись сыр и хлеб, и мы, быстро разлив вино по стаканам, «вздрогнули» за встречу и знакомство. Элен сразу потеплела. Виговский присел у ее ног и, заглядывая в глаза, попросил сыграть на бас-гитаре. Элен немного поколебалась, потребовала наполнить стакан, залпом выпила, затем взяла в руки гитару и показала мастер-класс (Deep Purple отдыхал). Вадик незаметно покачал мне головой: мол, видишь, я не обманывал - играет.
С этого дня я стал часто бывать в гостях у Шевкета. Каких-либо личных доверительных отношений у нас еще не было, и поэтому я приходил обычно в компании с Вадиком или Олегом. Иногда к нам присоединялась Наташа Шарова – роскошная длинноногая блондинка (однокурсница Шевкета). При виде нее у меня первое время захватывало дух. Однако ни Вадик, ни Шевкет на нее не «клевали». Слегка озадаченный, я поинтересовался, в чем дело. И Шевкет в свойственной ему гротескной манере ответил, что ловить, мол, собственно, нечего, да и старовата стала Шарова, а вот ее младшая сестра - это другое дело. Младшей сестре в то время исполнилось 15 лет…
Я долго не мог вписаться в уже сложившуюся форму общения, часто молча просиживал в стороне, наблюдая, как треплются мои приятели. Но однажды, отдыхая в Сочи у своих родителей, я от скуки залез в томик Блока. И там нашел одно малоизвестное (!) стихотворение: «Девочка пела в церковном хоре». Недолго думая, сделал из него песенку. Окрыленный успехом, слепил еще несколько компиляций на различные стихи Блока и Есенина. Вернувшись в Краснодар, осторожно наиграл приятелям получившуюся бредятину. Классические стихи, исполненные под три гитарных аккорда, прозвучали настолько дико и нагло, что вся компания прониклась ко мне глубочайшим интересом. И тогда в ход пошла моя общая тетрадь со свежеиспеченными стихами. Так я получил прописку…
А Вадик открыл возможность, не напрягаясь, обламывать друзей.
Стоило кому-то из нас написать пафосное стихотворение, как Вадик тут же перехватывал лист с текстом, брал гитару и под гнусный попсовый мотив начинал самозабвенно солировать… Можно было больше ничего не говорить.
Денег на пьянки у нас не было, еще - сказывался горбачевский «сухой закон». Однако мы всегда находили варианты. В одном дворе с Шевкетом жил весьма гостеприимный грузин, в подвале у которого хранилось 200 литров отборной чачи. Человек он был щедрый и часто угощал нас этим замечательным напитком. Напившись, мы брали гитару и дурными голосами орали песни. Репертуар был обширным: от рок-н-ролла до «Аве Мария». Когда разбуженные соседи грозились вызвать милицию, мы вываливались на улицу, пошатываясь, в четыре глотки глумливо исполняли гимн Советского Союза, нагло смеялись и шли болтаться по ночному городу.
Должен заметить, что был у нас еще один совместный певческий эпизод, о котором стоит рассказать. Как-то вечером Шевкет попросил нас помолчать и кое-что послушать. С торжественным видом он прокрутил нам на старом «бобиннике» несколько занятных песенок. Оказалось, что в архитектурном техникуме, где в то время Шевкет подрабатывал руководителем клуба, репетировала начинающая панк-группа «Герои Союза». Шевкет сиял от гордости и, как первооткрыватель, повторно прокручивал нам особо понравившиеся отрывки записи. Услышав, что у Шевкета есть свободный аппарат, я загорелся мыслью сколотить свою команду. Это было моей розовой мечтой…
На другой день, в субботу, Шевкет повел нас к себе в клуб. Пройдя запутанными лабиринтами, мы достигли репетиционного зала – там в полумраке загадочно мерцала вожделенная аппаратура. Наконец-то, впервые в жизни, в мое личное пользование была предоставлена оборудованная репетиционная база. Недолго думая, Виговский встал за клавиши, Вадик взял «басуху», а я ритм-гитару. Шевкет пытался солировать. Мы решили сыграть примитивный блюз, но никак не могли попасть в такт. К тому же Виговский, прекрасно исполнявший классическую музыку, абсолютно не умел блюзовать. Под шумок я попытался пропихнуть недавно написанную песенку.
Всех слов сейчас не помню, но припев был примерно такой:

Кто моим звездам выколол глаза?
И откуда взялась на моей щеке слеза
?

Судя по тексту, из меня мог получиться крутой попсовый песенник. Однако музицировать квартетом у нас все равно не получалось.
После попытки поменяться местами мы чуть не переругались, потом плюнули и ушли пить пиво. Так сгорела розовая мечта моего детства.
Больше стать рок-музыкантом я не пытался…
Купив на Табачке три литра разливного пива, мы с Вадиком и Шевкетом шли по частному сектору, каждые пять минут прикладывались к банке, сидели в тени деревьев и релаксировали.
Пиво быстро закончилось, и домой к Виговскому мы пришли уже с пустой банкой.
Виговский почему-то обиделся…
Как-то весной Шевкет с грустью заявил нам, что собирается расстаться с Элен. Она вознамерилась выйти за кого-то замуж. Элен любила Шевкета, но бытовая неустроенность и отсутствие денег постепенно стали наводить ее на мысль прекратить богемную жизнь и уйти от нерадивого сочинителя. Нужно признаться, что Шевкет чувствовал свою вину и слегка побаивался Элен, как, впрочем, и все его друзья. Ссоры из-за отсутствия денег возникали часто, иногда они выливались в забавные казусы. Как-то на предложение заняться сексом (на пустой желудок), Элен, намекая на прожектерство Шевкета, попросила сначала написать сценарий или хотя бы стихотворение. И пришлось ему ночью, пыхтя «беломориной», кропать гениальные строки. Олег Виговский забавно описал эту трагикомическую историю в своем стихотворении «Быль»:

Вот вам рассказ - безыскусен и груб,
С жизнью всё в точности схоже:
Мальчик жил с девочкой. Был он неглуп.
Девочка, помнится, тоже.
За комнатушку, где муравей
Мог разбежаться едва ли -
Семьдесят жёлтых советских рублей
В месяц хозяева брали.
Пела капель двадцать третьей весны.
Жизнь протекала не гладко.
Если рвались от износа штаны -
Ставилась новая латка.
К мальчику часто ходили друзья,
Чай освежал после чачи.
Вечер кончался под утро - нельзя
Было расстаться иначе.
Вился в табачном дыму разговор,
Комкалась пятая пачка...
Был этот мальчик... допустим, актёр.
Девочка... скажем, скрипачка.
Знали и он, и она, как порой
Сладок настой вдохновенья.
Только карман оставался пустой,
И истощалось терпенье.
Каждый, конечно, мечтал о своём:
Мальчик - о будущей славе,
Девочке грезились дети и дом -
Словом, всё то, о чём вправе
Женщина грезить, когда как вокзал -
Быт; и отсутствие ванны...
Мальчик от жалоб её убегал
В тихую заводь нирваны.
Девочку йог-самоучка бесил,
Ей он казался всё хуже...
Если её о любви он просил,
Зло прорывалось наружу:
"Что ж, - отвечала подруга, - любовь
Вряд ли окажется лишней...
Только сначала ты мне изготовь
Пару четверостиший!”
Мальчик, зубами зажав "Беломор”,
Слушал урчанье желудка.
Муза с готовностью шла на позор,
Муза была проститутка.
Изнемогая под гнётом поста,
Кто не стремится к награде?!
Строчки ложились на простынь листа
В толстой измятой тетради.
Буквы спешили наперегонки,
Падали прямо и косо,
С каждым поспешным движеньем руки,
С каждым кольцом папиросы.
Если был к сроку исполнен заказ -
Девочка спорить не смела...
Но остальное уже не для нас,
Это - их личное дело...
Так закруглялся последний виток
Четырёхлетних идиллий.
В знойном июле приблизился срок
Их расставанья. Распили
Пару бутылок - с друзьями и без -
На посошок, на дорожку...
Девочка села с вещами в экспресс,
Мальчик махнул ей в окошко.
Вот прозвучало два долгих гудка,
Лязгнули сцепки вагонов...
Может, кому и взгрустнулось - слегка,
Без драматических стонов...
Мальчик остался мечтать о своём.
... Девочке ж грезились въяве
Будущий муж и обставленный дом -
Словом, всё то, о чём вправе
Женщина грезить, покинув вокзал
Города длительной сшибки
Нищих актёров, семейных начал,
И утомительной скрипки...

 

Продолжение


 
Категория: Печатная версия | Добавил: newkarfagen
Просмотров: 823 | Загрузок: 0 | Рейтинг: 0.0/0

Copyright MyCorp © 2017