Категории раздела

Электронная версия [128]
Печатная версия [31]

Поиск

Статистика





Четверг, 14.12.2017, 16:10
| RSS
Главная
Публикации


Главная » Файлы » Электронная версия

Валентин Негрецкулов. Над криком мостов
18.09.2009, 13:13
Над криком мостов
 


В тот вечер Олеся в первый раз увидела своими глазами, как безвозвратно уходит время, как неумолима смерть, в своём желании забрать у нас самое дорогое.
В её голове, с необычайной ясностью и схожестью голоса звучали несколько слов: «Верни его…»
Таковой была последняя воля умершего отца.
Умершего в собственной постели несколько часов назад. Дрожащими губами он с огромным усилием  духа шептал ей:
«Верни его… «Карлов мост» Двадцать шестое января… там твой…»
И больше ни слова.
Сигарета дрожала в её руке. Боль, подступающая к глазам, готова была вырваться и пролиться горячим потоком слёз на всю окружающую несправедливость. Несправедливость она теперь видела во всём.
Даже в порывах ветра, растворяющего незапертое окно, и в сонной кошке, которой совсем не было дела до её боли. До её одиноко стонущей боли.
И Олеся, не выдержав безразличия тишины, громко и истерически надрывно зарыдала.
Вся её жизнь была невидимой защитной нитью связана с отцом.
А теперь её разорвали. Словно кто-то посторонний вошёл в дом и ржавыми ножницами перерезал её душу надвое.
Она ещё долго будет слышать этот звук.
Звук закрывающихся ножниц и скрип полов под ногами медленно шагающей смерти.
«Верни его… «Карлов мост» Двадцать шестое января…»
Она повторяла эту фразу до тех пор, пока совсем не ослабла и не заснула прямо за столом, подложив свою тонкую руку под голову. Ночь мерцала равнодушными звёздами, которые с прежней возвышенностью смотрели на бренные людские страдания…

 

***

Утро звенело в полную силу. Олеся открыла глаза и увидела перед собой нескольких женщин, непрестанно причитающих и одетых в чёрные платья. Это были близкие друзья их немногочисленной семьи.
Олеся не сразу сумела их узнать.
Пытаясь выразить внешнюю скорбь и сопереживание, люди часто преображаются до неузнаваемости, до совсем никому не нужных искажений души, мгновенно отражающихся в каждом мимическом содрогании лица.
Но Олесе была глубоко безразлична вся эта театральщина.
Она искренне благодарила за любую посильную помощь в организации похорон.
«Может быть, вся эта смертельная суета для того только и нужна, чтобы, погрязнув в ней, хоть на миг отречься от скорби и страданий» – думала Олеся, освобождая комнату от лишних предметов.
Она не могла найти в себе сил снова войти в соседнюю комнату и увидеть его бездыханное лицо, его бледно-синие впалые щёки.
Она просто не могла позволить своим глазам снова прошептать сердцу, что её отца больше нет.
И она осталась неподвижно сидеть в убранной комнате, зная, что вскоре в неё занесут гроб и ей некуда скрыться от этой чаши.
Похороны проходили за городом.
Отца положили в землю рядом с матерью, которую Олеся никогда в живых не видела.
Шёл дождь.
И кто-то непременно сказал, что даже небеса плачут о достойном человеке.
Олеся уже не могла плакать, она, молча и безропотно глядела, как собираются засыпать единственную святую радость её души, её измученного потерями сердца.
«Смерть стоит того, чтобы жить, а любовь стоит того, чтобы ждать…» – эти слова любил повторять отец, пусть они будут на памятнике – попросила Олеся, стоявшего рядом старого его друга.
И, не желая слышать звука вколачиваемых в гроб гвоздей, быстрыми шагами поспешила уйти с кладбища.

 

Но этот звук, словно мчался вслед за ней, и в каждой голой ветви она видела гвоздь, устремившийся в её душу. Слёзы снова хлынули, и она побежала прочь из этой обители смерти, жадно глотая холодный морозный воздух, простудивший стаю ворон, каркающих с болезненной хрипотой над всеми мирно спящими судьбами, разделёнными маленькой черточкой, в которой умещается целая жизнь.
На дворе было 21 января.

***
Ржавый поезд уносил Олесю прочь из России. В билетном счастье есть своя безграничная радость, покупаемая за рубли, а продаваемая за километры воспоминаний в безудержной надежде поглотить суть путешествия. Вагон. Размеренность. Былое. В этом движении живёт не всегда честная уверенность в предстоящем восторге.
Но она знала – так велел отец.
И покупая билет на поезд, Олеся молилась остаться на Родине, остаться в привычном мире грёз, подаренных одним словом – Россия. Русские и я.
Так начиналось её путешествие. С желания 26 января увидеть «Карлов мост», взойти на него и молясь божьему благу встретить того, кто был предназначен ей устами умирающего отца.
За окном поезда уносилось прошлое. В непримиримом желании исчезнуть в этой стихии берёзового полотна, Олеся чувствовала себя привязанной к родимой земле, с её тягостными пейзажами и неукротимой волей к продолжению себя. Как к единственной святости всего живущего и доживающего.
Вагоны бежали на запад. А сердце рвалось на восток.
Олеся пыталась познакомиться с различными людьми, проходящими мимо её купе, не смущаясь их реакции на столь увлечённое желание оказаться в компании случайных и далёких. Но никто не замечал её стремлений.
Все, будто сговорившись, проходили мимо, никто не задерживаясь и не заговаривая с ней. Так желаемое непостижимо хандрит, а чуждое липнет и притягивается.
В прокуренном тамбуре – месте, где общность пороков предрасполагает к минутке общения, к ней подошёл молодой человек, лет 20 и вкрадчивым голосом спросил разрешения прийти к ней в купе по важному, как он выразился делу. Олеся не перечила. Ей было слишком одиноко ждать неизвестности, селившееся в каждом проезжаемом городе.
Через пару минут он вошёл. С необычайной простотой, словно они сотню лет знакомы, разместился напротив неё. И с видом знатока сердечных томлений залепетал извечную песнь о вещем герое судьбоносной встречи, которой непременно суждено, перерасти в большую близость…
Олеся, с откровенно-ехидной улыбкой поинтересовалась: «Большую относительно чего?» И тут же сама ответила: «Вероятно, относительно прошлой жизни, в которой мы так и не смогли познакомиться…»
Парень утомлённо опустил глаза, пытаясь высвободить пару желчных строф, но, видя всю чистоту напротив сидящей, заговорил о том, как он путешествовал шумной компанией в этом самом городе, в это самое время, ровно год назад…
Ах, как всё до боли повторимо – подумала Олеся.
Но с прежней миловидностью глаз глядела на спутника. Слишком уж невыносимо было это километровое рельсовое одиночество.
В молодом человеке желание «казаться» было на порядок выше стремления к естественности. Он пытался лечь инкрустацией на душу, а выходила лишь болезненная узорчатость мыслей, нескладно увивающихся близ разговора. Олеся хохотала, с детской восторженностью. Ей нравились попытки юноши увлечь её сердце.
– Куда вы едете? – меланхолично-застенчиво спросил он Олесю, пытаясь придать разговору большую непринуждённость.
– В поисках моста – улыбчиво ответила девушка.
– Моста??? – недоуменно вскрикнул юноша.
– Да, моста. Моста последней воли. Моста последней надежды.
– И где же, по-вашему, такой мост?
– В Праге.
– Так там этих мостов сотни…
– А меня спасает лишь один.
Юноша непонимающей улыбкой пытался заменить следующую реплику, он был слишком очарован таинственностью ответов.
Олеся манила его, как любая загадочность манит простоту и непринужденность.
Он не был посредственен, просто стеснительность нрава мешала ему сохранить очаровательный шарм речи, он спотыкался на каждой улыбке, на каждом блеске глаз, на всяком смешливо выраженном намёке…
А она их так любила… Эти намёки. И всё сильнее играла им, как кошка клубочком ниток.

***
Мои герои ещё добрую половину ночи кокетничали, не зная ни имён, ни судеб друг друга …
Молодой человек не спрашивал её имени, а она с женской степенностью в знакомствах не решалась спросить ни о чём личном. Но ночь располагает к близости. Совсем скоро Олеся сменила холодную насмешливость на искреннюю доверчивость, которая вместе с незримым движением звёзд осторожно раскрывала всю боль, хранившуюся в её напускной весёлости.
«Я родилась 26 января, и в этот день я должна встретить человека на «Карловом мосту». Я не знаю кто он. Я не знаю ничего. Мой отец, умирая, сказал: «Верни его… «Карлов мост», 26 января… там твой… и больше он не промолвил ни слова. Я всегда считала, что вернуть прошлое сложно, а я еду туда, чтобы вернуть будущее. Вернуть того, кого не знаю. Вернуть то, что никогда не принадлежало мне… Того, кого не чувствовала…  Кто он… этот твой? И может ли быть кто-то твоим…?»
Юноша опустил глаза, её боль невидимым пером касалась его чувственного сердца, чертила на нём узоры грусти и страдания…
В этом дорожном грохоте судеб он мог расслышать лишь плачь глубокого одиночества жизни, которая летит навстречу судьбе, оставляя прошлое, как плату за счастливое будущее.
«Знаете, я не стану давать пустозвонных советов, пытаясь показаться беспредельно мудрым…
Мне лишь хочется рассказать вам притчу о лунной звезде… Рассказать?
Олеся на секунду закрыла глаза, выражая молчаливое согласие слушать.

В недрах умирающей  планеты родилась лунная звезда. Она называла себя лунной потому, что первым увиденным ею небесным миром бала одинокая холодная луна. Сила других сверкающих звёзд притягивала её, но лунная звезда не роднилась ни с одним созвездием вселенной. Она считала себя рождённой от земли, а другие звезды были рождены небом. И не могли понять её земного притяжения. Все небесные звёзды звали её: «Вернись к нам, сгори вместе с нами…» Но лунная звезда мечтала о луне, она мечтала освещать лунную боль, исполнять лунные желания…
Летели сотни световых лет, миллионы космических взрывов сотрясали вселенную… Но лунная звезда оставалась верной притяжению умирающей планеты… И тогда звёздный хранитель погасил солнце и всё звёздное полотно, оставив живой лишь лунную звезду. И ей стало темно и страшно. Она бросилась к небу, в первый раз позабыв о своём притяжении, но никого не было рядом. Силы её звёздного свечения не хватало, чтобы освятить и увидеть луну… слишком тускло лунная звезда светила всю свою вечность, она не успела разгореться, разжечь свою звёздное масло. И осталась сиротой в холодном дыхании вечности. Она горько плакала жёлтыми слезами в тёмный платок вселенной, и тогда звёздный хранитель сжалился над лунной звездой… Он вновь позволил солнцу и звёздам гореть с прежним величием.
Обрадованная неожиданным светом, лунная звезда засияла с небывалой красотой свечения, но блеск ярко вспыхнувших звёзд навсегда ослепил её и унес способность видеть свет…
***
Олеся ласково и содрогательно-нежно смотрела на своего спутника.
Её сердце теснила чужая, несравненно простодушная искренность, с которой молодой человек рассказывал свою притчу, словно лунная звезда родилась в его сердце и освещала их путь своим дрожащим червонным мерцанием. Казалось, она смеялась над ними, над всем миром и кричала: «О! Люди, какие же вы все тусклые и безнадёжно унылые… Как же вы не поймёте, что для того, чтобы прозреть душой – нужно сначала ослепнуть глазами… И лишь тогда вы почувствуете силу света, каждого рядом сияющего человека».
Вагоны пьяно покачивались.
Юноша,  переполняемый   эмоциональностью  собственного повествова-
ния,  неукротимо краснел. Кровь стремительно приливала к его лицу.
Стесняясь собственной разгоревшейся наружности, он промолвил что-то невнятное и поспешил удалиться из купе. В суматохе, забыв на столике свой билет, всю дорогу сжимаемый им то левой, то правой рукой, пытаясь таким образом освободить хоть часть энергии, будоражащей его в течение всего разговора.
В стеснительности есть своя красота, и чем сильнее человек кажется самому себе беспощадно сконфузившим всё живое и трепещущее, тем ярче и блистательнее он выражает себя, отдаётся собеседнику без единой нотки фальши и жеманного криводушия. Жаль, что в такие минуты нельзя достать невидимое зеркальце и, заглянув в него понять, насколько надуманно и несправедливо мы оцениваем самих себя.
   Юноши не было около десяти минут. В эту паузу Олеся, не сумев перебороть природное любопытство, с волнением заглянула в забытый билет. Но предварительно намеренно закрыв рукою правую его часть, тем самым, оставляя глазам лишь имя застенчивого попутчика. Фамилия и другая билетная информация давали шанс когда-нибудь разыскать Алексея, и она уже предчувствуя в себе подобное желание, не дала ему пожить и секунды, тут же накрыв билет лежавшим рядом журналом. С глаз долой и с сердца вон!
Дверь распахнулась, и в купе снова вошёл Алексей. Капельки воды стекали по его блондинистым волосам. Олеся вновь беззаботно рассмеялась. Парень был напугано бледен.
  – Вы явно перестарались с умыванием, от прежней краски осталась лишь болезненная бледность…
  – Я только хотел…
Промелькнувший мимо вагона фонарь на секунду сильно осветил Алексея, и Олеся заметила капли воды, скользившие одна за другой по лицу. На какое-то мгновение ей даже показалось, что это слёзы… Она взяла платок и нежно, с материнской лаской провела им по его щекам. Юноша снова вспыхнул всем телом. Может быть, в этот самый момент Олеся пылала с пущей силой, присущей женской застенчивой восторженности, но Алексея освещал лунный свет, а она заранее укрывшись от него, чувствовала себя на вершине уверенности.
  – Мне кажется, что я оставил здесь свой билет – почти шёпотом произнёс Алёша и уже на тон громче добавил – нет, я оставил здесь своё сердце…
Таможня-ночь продолжала беспечно пропускать поезд сквозь свои тёмные границы, и он беспрепятственно следовал, освещаемый снаружи звёздами и луной, а изнутри двумя сердцами, засверкавшими с не меньшей яркостью своего природного великолепия.
Через пару минут дверной замок в знакомом купе защёлкнулся, оставив моих героев, наедине друг с другом…
Заранее предчувствуя всю разочарованность и негодование читателя, оставленного за дверью происходящего, в утешение могу предложить лишь поэтическое, образное и исключительно воображаемое отражение этой ночи. Имеющий уши, да услышит!..


Сердца дрожали в тишине,
В туманной призрачности ночи…
Горели звёзды над судьбой,
Блестели вспыхнувшие очи.

И незнакомое «люблю»
Душа шептала в каждом вздохе,
И превращались в райский стон,
Её растерянные крохи…


Казалось – вечность замерла,
В едином окрике блаженства,
И в исступлении звала
С небесным трепетом священства.

Звенела каждая струна,
Земных, телесных содроганий.
Сердца дрожали в тишине,
   Не взяв ни клятв, ни обещаний…

В безгрешной, чувственной мечте,
Любовной нежностью воркуя,
Горели жаркие уста
В сладчайшем вкусе поцелуя…

 
***
Поезд, с несвойственной для них точностью, подкрадывался к Праге. Январь дышал своей двадцать шестой жизнью. Олеся проснулась и долго, не отрывая наслаждающихся глаз, смотрела на Алёшу. Тихо собрав все свои вещи, она, еле сдерживаясь от слёз, поцеловала его в щёку. Он безмятежно спал. Через 15 минут ей предстояло сойти с поезда и оставить этого человека в неизвестном ей городе, с неизвестными людьми, на неизвестной улице…
Её душа умоляла руки снова взять его билет, всё так же лежавший под журналом, но верная вчерашнему убеждению, Олеся всё же удержалась, и, не взглянув в него, вышла из купе.
Пражский вокзал переполнялся привычным суетным равнодушием всего спешащего и торопливого люда. Олеся подошла к первому одиноко стоявшему такси и с уверенной нотой в голосе произнесла: «Карлов мост». Водитель одобрительно кивнул.
Мимо её глаз проносилась вековая старина пражских улочек, столь близкая её жизненному идеалу, в котором жила бесконечная любовь ко всему эпохальному, старинному, покрывшемуся вековой пылью времен, судеб и народов.
Ей даже хотелось улыбнуться какому-нибудь бледно-голубому домику с оранжевой крышей, поздороваться с промелькнувшей башенкой и почтительно поклониться могучему возвышенному великолепию собора Святого Вита.

Водитель плавно остановил такси и, не сказав ни слова, терпеливо ожидал, пока девушка намечтается и поймёт, что уже приехали. Олеся повернула голову и увидела заветный мост. Почти дрожащей рукой она передала деньги водителю и вышла из машины.
Её ноги подкашивались, сердце от чувства неизвестности готово было вырваться из груди и утопить себя в реке, над которой возвышалась эта серая громадина.
Олеся остановилась перед самым началом моста и не могла сделать и шагу. Тёмные каменные скульптуры мужчин и женщин, казалось, шептали: «Стой, деточка… не вступай на этот мост… Забудь о нём». 
Всё видимое уже представлялось Олесе сказкой, она не могла поверить, что действительно приехала сюда, в свой день рождения, чтобы мокнуть под безразличием дождя и ждать, ждать неизвестно чего. Мимо неё проходили десятки людей, спокойно и равнодушно… «И в этом бескрайнем потоке я должна кого-то встретить, кого-то узнать, – с неизгладимой болью думала Олеся. Может быть, этот кто-то сам узнает меня…» – тешилась она последней спасающей мыслью. И осмелев, побрела по мосту, поминутно стирая с лица капли дождя и слёз. Она уже сама не отличала их друг от друга. Жёлто-белые дома встречали её то на одном, то на другом конце моста. Они были её единственными друзьями. Всё остальное пестрело чужеземным и не близким.
В этом отчаянном хождении и ожидании она начинала чувствовать и различать следы собственной жизни. Словно она мерила шагами не мост, а саму себя. Свою такую же серую, прямую, однообразную жизнь, текущую, как эта река, размеренно-предсказуемо, заранее зная, где и когда ей встретится следующий мост, в бессмысленном ожидании плотины, способной остановить и осчастливить её, уже только одним осознанием того, что ожидание, наконец, закончилось.
Дойдя почти до середины моста, Олеся услышала за спиной знакомый голос, она не могла поверить своим ушам. Её окликал Алёша. Боясь ошибиться, она не решалась оглянуться, просто стояла и снова ждала, ждала его прикосновения. Но он снова и снова звал её.
«Олеся, Олеся… оглянись! С днём рождения!» Она обернулась. Алёша бежал к ней с огромным букетом красных роз, весь сияющий и до нитки промокший. Они обнялись… Олеся не могла поверить в увиденное. На минуту она даже забыла, как и зачем оказалась на этом мосту.
В эту самую минуту к ней подошёл худощавый мужчина пожилых лет, с морщинистым лицом, но с невероятно молодыми, светлыми и счастливыми глазами.
 – Здравствуй, доченька! – с опасливым шёпотом произнёс незнакомый господин. Олеся остолбенела.
 – Простите, вы ошиблись, я вам не дочь. Мой отец…
И она, не договорив, схватила Алёшу за руку и потащила его прочь с моста. Господин растерянно смотрел вслед уходящей паре, с напряжённой хрипотой, он почти в отчаянии закричал: 
 – Двадцать шестое января. Карлов мост. Олеся, ты должна выслушать меня.      
Олеся остановилась. Эти слова прозвучали для неё, как заклинание, пригвоздившее душу намертво. Она присела прямо на мосту, облокотившись спиной о постамент очередного каменного изваяния, не стесняясь ни людей, ни собственных слёз.  
Незнакомец подбежал к ней и умоляющим тоном снова стал просить её выслушать его историю. Олеся больше не могла ни с кем бороться, она была в какой-то отрешённой прострации, голоса доносились, словно из далекой глухой пещеры. Казалось она, вот-вот потеряет сознание.
Алёша успел подхватить её. Последнее, что она увидела на этом мосту, были его испуганные глаза. Очнулась она уже в доме незнакомого господина, который плакал над ней и держал её за руку. Олеся вырвала руку. «Кто вы такой, я совсем не знаю вас, почему вы плачете?..» Она сыпала вопросами, не давая ему вставить и слова.
Алёша, стоявший рядом, тоже не переставал упрашивать её спокойно выслушать господина: «Олесенька, прошу тебя, успокойся, ты должна выслушать его, он тот самый человек, понимаешь… Тот самый. Твой…» - без устали твердил Алёша. И она покорилась.
 – Хорошо, я выслушаю Вас, но потом мы с Алешей спокойно и беспрепятственно уйдём из вашего дома –  произнесла Олеся, всем своим тоном, показывая, что делает это только по просьбе Алёши.
– Конечно. Только выслушай, а потом сама решишь, уйти или остаться – с прежней хрипотой сказал незнакомец.
Олеся привстала с постели, выражая полную готовность слушать.
Алёша заулыбался, по его глазам было видно, что вся ожидаемая история ему уже поведана. Неожиданно он вскочил с места и подошёл к хозяину дома.
 – Нет. Постойте. Ничего не говорите. У неё же сегодня день рождения, а вы лётчик. В трёхстах метрах от вашего дома я видел аэродром. Давайте, подарим ей полёт над Прагой. Думаю, что вам не составит большой сложности управлять самолётом и рассказывать. Сейчас самое подходящее время. Вся Прага горит огнями. Вы же сможете взять там небольшой спортивный самолёт?
– Конечно. Я являюсь членом этого клуба авиаторов. И могу взять на время почти любой их самолёт.
– Тогда чего же мы ждём?!
Все разом посмотрели на Олесю. Она одарила их взглядом полного недоумения, но вместе с тем, и полного нежелания спорить и перечить.
  Через пол часа они уже плавно скользили по зимнему пражскому небу.

***

Вдали проглядывался Карлов мост. Пилот начал рассказывать:

17 лет назад, 26 января, меня и два десятка таких же, как я, вели по этому мосту. Вели в концентрационный лагерь. Шла Вторая Мировая война… Мы все были пленными. За год до этого я потерял жену, она умерли при родах, оставив мне дочь. Мою единственную дочь. Я заботился о ней, как мог, пытаясь быть и папой и мамой одновременно, но она часто болела.
В этот день мы вновь отправились к врачу, всю ночь её не покидал жар. Врач осмотрел дочку и сказал, что это обычная простуда и мне не о чем сильно переживать. На радостях я  спешил домой, укутывая её,  потеплей.
Но нам не суждено было вернуться. Вдалеке я расслышал крики немецких солдат, они шли по улице и арестовывали каждого, кто на их взгляд, был хоть чем-то похож на еврея. Один офицер стремительно приближался ко мне, выкрикивая оскорбления, я хотел бежать, но бежать было некуда…
Со спины подходили ещё двое солдат. Офицер подошёл, погладил автомат, намекая, что бежать не стоит, и приказал следовать за ним. Он даже не обратил внимания, что со мной ребёнок. Ему было абсолютно наплевать на его плач. Улица за улицей, и они набрали ещё  около пятнадцати человек. Шел сильный обжигающий снег. Моё сердце рыдало от боли, я не знал, как уберечь дочь.
 Вскоре нас небольшими группами привели на Карлов мост, это были простые  люди с разных уголков Праги. Виновные лишь во внешней схожести с евреями. Я стоял в самом начале моста. Дочка была голодной и плакала всё сильнее. В это время трое, только что приведённых пленных бросились бежать, охрана поспешила за ними. По наши души остались два солдата, по одному на каждую сторону моста.
Офицер стал стрелять в воздух, пытаясь запугать убегавших. Услышав звук выстрелов, дочь разрыдалась так сильно, что прохожие стали всматриваться в мою сторону. Она плакала и дрожала от холода. Толпа зевак сострадательно взирала на нас, им было до безумия интересно, что же с нами сделают – расстреляют сразу или поведут дальше в плен. Неожиданно один молодой человек вышел  из толпы и  уверенной походкой подошёл к охранявшему нас солдату. Я стоял очень близко и увидел, как тот что-то положил солдату в карман. Солдат улыбнулся и кивнул. Молодой человек подошёл к нам с дочкой и сказал: «Отдайте ребёнка мне, я клянусь, что позабочусь и воспитаю его, с вами же он непременно погибнет…»
Он был безоговорочно прав… Я назвал ему твоё имя и сказал, что сегодня твой первый день рождения.  Мне ничего не оставалось делать, как отдать твою судьбу в его руки. Уходя, он поклялся сказать тебе всю правду, за три дня до твоего совершеннолетия. А я поклялся ему выжить и ждать тебя на Карловом мосту. Через 17 лет. 26 января…


 

Категория: Электронная версия | Добавил: newkarfagen
Просмотров: 900 | Загрузок: 0 | Рейтинг: 4.3/3

Copyright MyCorp © 2017