Категории раздела

Электронная версия [128]
Печатная версия [31]

Поиск

Статистика





Вторник, 24.10.2017, 12:41
| RSS
Главная
Публикации


Главная » Файлы » Электронная версия

Сергей Наймушин. Южные ямбы
27.09.2011, 13:43
Южные ямбы  


                                                     (фрагменты)

 


                                                           

                                                   

                           …ingenia nostra in posterum… hebetata, fracta, contusa sunt.

                                  Плиний Младший                                                                

                                                                                                                              

 

    От Рима до Лаурентинума

    дорога, несомненно, чуть длиннее,

    чем от Лаурентинума до Рима.

    Хоть это та же самая дорога,

    а всё ж в последнем случае она

    короче, ибо там, куда не хочешь,

    всегда оказываешься быстрее,

    чем там, куда влечёт тебя душа.

    Я, пробирающийся под итальянским небом,

    Я, окунувшийся в луга, стада, хлеба,

    себе напоминаю муравья,

    спешащего с добычей в муравейник…

    Жду не дождусь узреть Лаурентинум!

    Придти в него с добычей добрых дел

    и грузом несиюминутных мыслей!

    Помимо этого – каких ещё мне благ?!

    Я благами богат, я обеспечен

    всем, что даёт гос. служба человеку,

    возросшему в Домицианов век,

    но сохранившему в себе довольно чести

    чтоб зваться человеком… О Траян!

    Хвала богам, пославшим нам тебя

    и давшим стольким истинным мужам

    употребить их волю и талант

    на пользу Рима, а не прозябать

    в бесславии и самоубийствах!

    И если я достоин в их рядах

    стоять и заслужил Лаурентинум,

    то потому лишь, что на страже Рима

    всегда стоял и долга гражданина

    пред правом никогда не умалял.

    Цивилизация – в цикличности сует.

    Суеты форума, суеты цирка…

    Я не люблю их, мне милей покой.

    Рим держится сторонними делами.

    Я в Риме нужен Риму, не себе.

    А у себя я сам собой лишь занят.

    Вот тут и проявляется мой дар –

    дар жить единым днём и дорожить

    минутою. И тут Лаурентинум –

    и небо мне, и пастбище, и море.

    Здесь вотчина моя, я здесь хозяин,

    Здесь я без устали даю работу –

    по склонности – душе, по силе – телу.

    Жизнь ежедневною заботой занимает

    Мой ум, но то приятные заботы:

    пишу, читаю, предаюсь телесным

    упражнениям, охочусь, правда, чаще

    пошедший на охоту Плиний Младший

    с охоты возвращается не с тем,

    чем горд бывает опытный охотник –

    с табличками, исписанными плотно,

    а не со зверем. Истинно Минерва

    не менее Дианы любит лес

    и горы, и привольные долины.

    Но всё ж и мне удача выпадает

    в искусстве дивном девственной богини.

    Однажды я поймал трёх кабанов

    капканом, и каких! – огромных, жирных!

    Оставил двух себе, а одного

    по возвращении моём домой

    великой Кинфии принёс я в жертву.

    И странно, я был счастлив как юнец,

    ещё не заслуживший белой тоги,

    ходящий лишь в дозволенной претексте.

    Всяк жаждет одаряем быть Фортуной!

    Клянусь, я был не более счастлив,

    когда препоручал фламинам Комо

    бесценные дарения свои,

    великие сокровища искусства,

    желая, чтоб они пред всем народом

    сияли в храме; не был так счастлив,

    когда основывал библиотеки, школы…

    И лишь когда заставил биться сердце

    Лаурентинума – мой славный павильон,

    в воздушном, солнечном, солёном очаге

    которого я время забываю

    и наслаждаюсь видами на море,

    леса и виллы; коего вокруг

    подобно обрамлению агата,

    оправой драгоценною встают

    прекрасный атриум, дугообразный портик,

    столовая, вдающаяся в море

    настолько, что при африканском ветре

    её подножья волны достигают –

    о, лишь тогда я был не просто счастлив –

    божественно блажен!.. С недавних пор

    Лаурентинум мне тем более дорог,

    что скоро, думаю, покину я его.

    Пожалуемте в Азию, проконсул!

    Вифиния и Понт в избытке прячут

    Безумных христианских изуверов.

    Я посмотрю, быть может, их вина

    не так и тяжела, как то вещают

    иные благочинные уста,

    что в гневе праведном о правде забывают;

    с которыми брегись быть не похожим

    на них – вмиг ошельмуют, оплюют.

    Таких не колет слово «клевета»

    и множатся как плесень их доносы.

    Ложь кошкой ластится, ложь стелется змеёй.

    Судьба её – не быть самой собой.

    Случается, мильонной долей грана

    ложь с истиной разнится. Как тогда

    их распознаешь?! Вразуми, Минерва!

    Нике Самофракийская, спаси!

    Как девушка, наряженная в пеплум,

    Спешащая на празднества Таргелий,

    Уходит моя жизнь и жизнь страны.

    Суровая ладонь легла на темя

    моё и грубо вдавливает в землю.

    И снами смутными, пророческими снами,

    подспудно ведающими, что будет с нами,

    я прокопчён, как камбала в коптильне.

    На что мне, старику, Вифиния, Понт?!

    Чтоб затеряться в их водовороте?

    Я слишком стар обратный чуять след,

    и не вернусь уже в Лаурентинум,

    в мой уголок, в домашний мой Акрополь!..

    Всегда Акрополь на краю обрыва –

    неважно – моря, варварских ли орд,

    и миг его падения отсрочен.

    Но и Акрополь не отменит бед,

    как не отменит день грядущей ночи.

   

                                          *****

   

    Ни звука в левитановском бору.

    Тяжёлый и смолистый летний полдень

    Спокойно спит средь вековых стволов

    С прохладцею, зато поляны

    Немилосердно, банно, зло печёт.

    Река, угадывающаяся за холмами,

    Не нарушает камерности места.

    И в стройной одинокости деревьев,

    В их неревнивой близости друг к другу

    Природа торжествует свой триумф

    И не тревожится существованьем взгляда,

    Следящего за ней со стороны.

    Величественной, ей совсем не важно

    Чей это взгляд: художника, бродяги,

    Крестьянина, охотника, туриста

    Или лесничего, болеющего делом,

    Или давно заброшенной усадьбы,

    В которой вместо окон ряд глазниц

    С трухлявыми останками их скарба.

    Чтоб что-то ещё взять от тишины –

    Какого-нибудь грана для души,

    Пера смирения к щетине мыслей –

    Сюда всегда полезно приходить

    И о прошедшем думать, думать, думать,

    А будущего не касаться вовсе;

    Воображать златые дни усадьбы,

    Когда в ней жил широкий русский барин,

    Иль может, утончённый дворянин,

    Забравшийся в медвежий этот угол,

    Чтоб схорониться со своей семьёй

    От предзнаменований катастрофы.

    Она и разразилась – год не минул –

    И привела лихие дни в усадьбу.

    И сгинули тревога и обман,

    И дети снегом сыпались в могилу,

    Предуготовленную их отцам;

    И человек с моноклем и с ружьём

    Ходил оборонять семью и дом

    От не понять, кого и тоже сгинул.

    Лишь боги убежали от судьбы

    И стали кочевать из книги в книгу,

    По памятям и по сердцам людским,

    Теряться иногда в их поворотах,

    Как школьники в глагольных временах.

    Но всё же не было ещё в природе,

    Чтоб боги оставались на бобах.

    Они судьбе отдали только лица –

    И то лишь потому, что были боги.

   

                                               *****

   

    Всё меньше в моём городе тех мест,

    Что были в их неброской красоте,

    В полуденной провинциальной дрёме

    По чёрно-белому запечатлены

    Местным фотографом-энтузиастом.

    Всё меньше с их пилястрами, лепниной

    Домов времён дореволюционных.

    И гибнут-то они не обветшанием.

    Тогда так строили: дома всходили

    Наследниками славной старины.

    Отмеченные её от рожденья,

    Они были всю жизнь свою стары

    И старость охранила их от тленья,

    И старость обеспечила им вечность

    По крайней мере, на волнах молвы,

    В анналах памяти, в спокойной ностальгии.

    И улей слов моих пусть будет им залогом,

    Что есть ещё ценители красот,

    Рождавшихся по воле человека,

    А то и просто так, случайно, лишь бы

    Им не мешали; есть ещё, в ком жив

    Дух улиц маленьких, где ряд деревьев,

    Домов своеобычных тихий строй

    С дорогою, идущей абы как,

    Дающей иногда такой зигзаг,

    Как будто бык там на ходу мочился,

    И с красками, таимыми в вещах,

    Совместно образуют то единство,

    Почти симфонию благополучия,

    Которого уже нам не занять

    Нигде, не выдумать нарочно…

    Руины ненарочной красоты

    Доказывают, как памятлива жизнь

    На красоту, как цепко её держит

    Чрез человечество и вопреки ему

    Хотя бы вот посредством таких мест…

    Я не скорблю о них, но я их помню,

    И буду помнить их, пока живу.

   

                                                     *****

   

    За злой междоусобицей ветвей

    Не видно солнца – ничего не видно.

    И воздух, прогнанный сквозь тополиный строй,

    Здесь разливается спокойным, тихим морем,

    Сонливой заводью. Переплетенье звуков,

    Тел, созерцаний, запахов, субстанций

    Разнообразнейших – от твёрдых до текучих –

    Вот что такое лес; лес – иерархия,

    Что зиждется не на глаголах

    И не на силе. Зайцу ль до малиновки,

    Кроту до зяблика, до дуба – иве?!..

    Не до себя и человеку. Вот бредёт он

    Заранее выверенным направленьем,

    В разнообразнейшем однообразье,

    Без тени мысли в лёгкой голове –

    Бредёт, бредёт, и вскоре набредает

    На некое старинное строенье.

    Как тут же выясняется – на дачу.

    То дача Короленко. Запустенье

    Давно царит здесь. На надгробных плитах,

    Что тут же, рядом с домом, поместились,

    Сор, и торжественный их камень треснул.

    Прибита к дереву доска резная

    С известными словами: «Человек

    Создан для счастья как птица для полёта».

    Здесь тоже – никому ни до чего.

    И осознавший это человек

    Проходит дальше: от ствола к стволу

    Спускается с горы, и наконец,

    Через ручьи и мелкие овраги

    Выходит к морю. Каменистый пляж –

    Полоскою меж двух стихий – лесной и водной.

    И человек на этой полосе

    Тотчас становится самим собою:

    Придавливает камнем полотенце

    И клеит на нос листик – как значок,

    Оставленный ему на память лесом.

   

                                                             *****

   

    Нет, жизнь не математика – нельзя

    Её слагаемые менять местами.

    И там, где у ворот стоит любовь –

    Девчушка лет семи или восьми –

    Там и ищи её начало. Помню,

    Ужасная была тогда жара.

    А, в сущности, обычный летний полдень

    На море. Осиповский крест

    Источником нейтральных ощущений.

    Зато чугун мемориальных пушек

    За счёт их неблестящей черноты,

    Казалось, лишь усиливал эффект

    Жары. Попрятались все люди

    По хаткам и домам. Пустынно в поле,

    Разрезанном неровною дорогой,

    Ведущей к пляжу. Нет нигде коров,

    Обычных столь для местного пейзажа,

    И лишь на солнце сохнущий навоз

    Пахуче о себе напоминает

    Случившемуся пешеходу… Втуне

    Описывать все прелести Архипки!

    Там есть одна гора. Зовётся Ёжик.

    Всегда приятно на неё взойти,

    Ещё приятнее с неё спускаться.

    На той горе, средь множества деревьев

    Найдёшь два дерева, что так чудно срослись,

    Что неминуемо взгляд привлекают:

    Стволами спаянные от земли,

    Чуть выше выгибаются стволами

    В различных направлениях, кольцо

    Тем самым образуя, ибо дальше

    Они опять срастаются. Вот так.

    Но я всё собираюсь о другом…

    В густой тени, среди кустов сирени,

    Под ивою, нависшей над крыльцом,

    Она сидела молча на ступенях

    И в никуда смотрела, и не знала

    О том, что за сиреневым кустом

    Я притаился, впившись детским взглядом

    В её колени, плечи и лицо.

    А было мне тогда всего пять лет.

    Потом я принялся мотаться вокруг дома –

    Хотелось быть замеченным, хотелось

    Вниманья пристального, нежного участья.

    При этом я упорно в её сторону

    Старался не смотреть – мол, дескать, просто

    Решил побегать. Почему бы нет?!..

    Воображаю, как всё это было

    Смешно. Хотя, конечно,

    Не для меня. А пуще не до смеха

    Мне стало, когда, сирого, меня

    Всё же заметили. Что она сделала?

    Пошла и попросила мою маму,

    Чтоб запретила мне шуметь, а то у них

    Ужасно разболелась голова…

    Тогда я был утешен детством, морем.

    Совместно они могут всё. Не могут

    Лишь одного – вернуть нас на орбиты,

    С которых были мы совлечены

    Скучающим равнодушьем жизни.

    Хотя, быть может, это так и нужно.

   

                                                           *****

   

    Ночное море; звёзды и луна

    Молчат над бухтою, и как на мол – волна,

    Ночь ширится, ползёт и набегает

    На пятящийся день, и тонет день.

    И мы выходим жечь костёр на мыс,

    Сидеть на брёвнышке и любоваться морем,

    И сравнивать между собою

    Жизнь человеческую и просто жизнь,

    Которая была до человека

    И, верно, будет после… «Глянь налево –

    Приморский городок затоплен светом,

    Но это агрессивный, хищный свет,

    Не выпускающий из своих тенет

    Ночную птицу музыки – лишь сполох,

    Лишь шорох звуковой сюда доходит.

    Теперь взгляни направо – свет без блеска,

    Самим собою полный, тихий свет,

    Не для себя свет – частию заёмный,

    А то – летящий миллионы лет,

    Когда почил уже и сам источник…»

    «Но есть ещё наш маленький костёр!»

    «Да, ты права, совсем забыл о нём»

    «Не забывай» «Так лучше?» «Да, конечно!

    Как горячо!.. Послушай, расскажи

    Мне что-нибудь – историю иль сказку,

    А можешь миф – ну, скажем, о Геракле…»

    «Чем этот древнегреческий вахлак

    Тебя привлёк так, не понимаю?

    Я понемногу начинаю ревновать»

    «Ну, я не знаю, у него была большая

    Дубина…» «И в придачу куча жён,

    Которым изменял напропалую:

    Мегара, Иола, Омфала, Деянира

    И даже Геба, юности богиня,

    Когда уже попал в число богов.

    Какие были женщины!..» «Всё, хватит!

    Рассказывай-ка лучше!» «Хорошо.

    Античным беспринципным силачом

    Геракл, конечно, не был, как и не был

    Средневековым рыцарем с его

    Понятиями о чести и бесчестии.

    Он был великолепным и ужасным

    Чудовищем на службе у богов.

    Короче говоря, он был героем»

    «И это всё?!..» «Чего тебе ещё?!..

    Ну, хорошо… дай мне свои ладони…»

    «Ой, не целуй их! Они грязные!..» «А губы?..»

    Мелела ночь; на запад отходили

    Могучие её воды, тусклых звёзд

    Бросая влажные, мерцающие россыпи,

    И на влюблённых, дремлющих под звёздами,

    Уже готово было глянуть солнце.

   

                                                   

   

                                              Маны                    

                                                                            Manes – души усопших.

                                                                                                                              

     Есть мир один в собрании миров –

    Дух человеческий среди таких же духов,

    Навеки отделённых от него

    Преградою непереходимой.

    Навеки ли? Когда я вижу землю

    Нагую, непокрытую снегами,

    Промёрзлую, сном спящую холодным;

    Когда я вижу немощное тело

    Того, кто, кажется, совсем ещё недавно,

    Благословенный множеством талантов,

    Был бодр, силён, вынослив, молчалив

    И не ходил слугою обстоятельств,

    Не ковылял отверженным Иовом,

    Стенающим на скорбном пепелище –

    Не проигравшим свой талант и не пропившим –

    Лишь слепо вверившимся зримой жизни,

    За что в награду он теперь похож

    На выщербленный, трухлявый ствол

    Когда-то молодой и стройной вишни,

    Собственноручно им посаженной среди

    Других деревьев в нашем с ним поместье, –

    Когда я вижу это и ещё –

    О! многое ещё другое –

    Берёт меня тоска и сразу мниться:

    Незавершённым что осталось здесь,

    Скорей всего и там не завершится.

    Но неужели это так и есть?!

    Душе людской не хочется смириться

    С подобной мыслью; хочется душе

    Жить вечно и пожать плоды трудов

    Бессмысленных, безумных, может быть,

    По здравом разумении, хоть тщетно,

    Напрасно было бы искать других,

    Способных вызвать тот же жар в душе,

    Как эти неразумные деянья.

    Мир красотой спасается. Кто знает,

    Сколь много раз он был уже спасаем

    В чередовании канувших веков!

    Мне дорога теория Эвклида,

    Мне дороги классические греки,

    Мне дороги классические немцы

    С ученьями о мировых эпохах,

    О чистом разуме, о сущности потенций.

    Во всём этом прекрасном словоблудии

    Нашли своё прямое выраженье

    Чистосердечной, просвещённой веры

    Усилия и зоркость взгляда

    На мир и на мирскую красоту.

    «Мерзка мне лишь эстетика распада.

    А вечной красоте всегда есть зритель», –

    Сказал себе великий Флорентиец.

    И там его признали правоту.

    Но есть ещё одно, что убеждает,

    Вселяет бодрость и даёт надежду,

    И помогает жизнь переносить –

    Мир наших снов, ума самовнушений,

    Мир откровений из нездешних сред,

    Куда мы все когда-нибудь придём,

    Лишь век наш минет. Именно во снах

    Приходят к нам усопшие и с нами

    Молчат и разговаривают; с нами

    Взбираются по лестницам змеиным,

    Петляющим средь смертоносных волн

    Бушующего океана; с нами

    Стоят в весенний день среди цветов

    В саду вишнёвом бабушкой в платочке,

    Стоят и не откликнутся на зов –

    Лишь улыбаются. «У неё

    Теперь другое имя», – скажет кто-то…

    И наступает утро, дождь приходит,

    И перебежками по подоконнику,

    И оббивая цвет у алычи,

    не обещает скорой нам весны,

    хотя апрель уже, и вроде бы пора…

    Отрешены от всех привычных связей,

    С душой, продлившейся за горизонт,

    Без страха начинающие день,

    Мы говорим тогда – не то молитвы,

    Не то стихи – упавшие нам в душу

    Благие, но бессильные слова.

                                  

Категория: Электронная версия | Добавил: newkarfagen
Просмотров: 672 | Загрузок: 0 | Рейтинг: 0.0/0

Copyright MyCorp © 2017