Категории раздела

Электронная версия [128]
Печатная версия [31]

Поиск

Статистика





Среда, 13.12.2017, 19:35
| RSS
Главная
Публикации


Главная » Файлы » Печатная версия

Савелий Немцев. Кевин и Эва
24.06.2010, 11:51

Кевин и Эва

 

 
Поучение о грехе, о том, как малое прегрешение влечёт за собой бОльшие, и о печальных последствиях оных
- Послушай, что-то не клеится у меня с первой фразой...

 


- Именно - как не клеится: скользишь или спотыкаешься?
- В смысле?
- Да, забыла тебя познакомить: новые термины.
- Ого!
- Ну так что?
- Даже не знаю...
- Эх ты (вздыхая), горе-формулятор... Ладно, давай посмотрю...
Случай, на который мы с вами прольем сейчас свет с обеих наших сторон... или... о котором у нас с вами пойдет сейчас/теперь не одна только речь...
- Болото какое-то. Трава. Осока во рту. Тем более непригодно для мелодра-мы! Напиши лучше просто: "этот случай". Или еще лучше: "удивительный случай", или...
- Ну хорошо, хорошо, но как тогда быть с "вами"?
- Бог с ними, с "вами"! Опять тебе нужны подельники? Соучастники... И так Тургенева к чему-то тут приплел! (Улыбается.) Так тот, поди, в гробу сейчас, как Гоголь, заворочался!
- Ага (улыбаясь), восстать, должно быть, агнец навий, алчет... Но – потом – постой... Кстати, почему это случай удивительный? Ведь в нем таки нет ничего удивительного! Вот именно – всё обыденно!
- Нет, ну... Слушай, поступай как знаешь... Начни хоть без начала...

...внезапно (и ненадолго) стряхнул почти вековую цементную пыль с устало-го фасада одной из формовочных военно-строительных частей. Произошел он в предпраздничный день, 11 апреля, и был, если верить местной газете...
- Привычному источнику наших вдохновений... Шучу.

...незауряден, хотя порождён причинами и людьми, можно...
- Смело... Вставь тут слово «смело»!
...сказать, в совершенстве своём заурядными.
- Итак, «все», конечно же, «началось с русской классики»… Вот это ты выкинь, пожалуйста! Преемственность... «Титаник» тут ни в чем не виноват! Все ищете попа для вашей свадьбы? Эх, пацаны, пацаны…По мне – так вот так: гуляли б вы теперь, ребятки, сами!

Мартовской ночью 1992 года, когда запахи весенней оттаявшей хвои, лесных туманов, мастики и нагуталиненных солдатских сапог причудливо комбинировались, соревнуясь между собой, в упоительную бессонную смесь, рядовой со странным прозвищем Кевин (аббревиатура; КВН с азиатским акцентом), дед, стоя в наряде, в неположенное Уставом время читал «Вешние воды» Тургенева.
Часу во втором ночи он, дежуривший тогда по роте, вернулся из душного кубрика к вверенному ему посту, отослал полусонного дневального-духа отдыхать и полумеханически опустился на стул возле тумбочки.
Рядовой давно уже усвоил, что традиция, как правило, сильнее необходимо-стей; как дежурный, он помнил, что надо было ещё начистить зубной щеткой и зуб-ным порошком никелированные водопроводные краны в умывальнике к утреннему приходу проверяющего, однако вместо того, чтобы отдать соответствующее распо-ряжение, только и сделал, что безразлично зевнул и посмотрел вослед настороженно удаляющемуся дневальному. Тот на ходу расстёгивал ремень и отчего-то шаркал ле-вым каблуком сапога по тщательно напарафиненной, блестящей в полумраке взлёт-ке. «Не уверен, салага: не верит своему счастью, что на битых полчаса отправился поспать!» – с насмешкой и не без внезапного сердечного ожесточения подумал Ке-вин. Он вдруг порвался что-то ему...
- Ага, дневальному...

... сказать, последнее и обидное, прикрикнуть на него, хотя бы полушепотом, мол... но быстро сообразил, что дух тут в принципе не может быть при чём, как не может быть при чем вообще любой отдельно взятый человек, и вместо властного ок-рика издал лишь тяжкий, с призвуком кряхтения, утомлённый вздох.
Никогда Кевин не чувствовал ещё такой усталости – душевной и телесной. Что-то неотвязчиво-постылое, противно тяжёлое со всех сторон обступило его, как эта смутная весенняя мгла. «Будь он несколько помоложе – он заплакал бы от тоски, от скуки, от раздражения: горечь, едкая и жгучая, как горечь полыни, наполняла всю его душу».
Впрочем, книга лежала в тумбочке, в ящике с документацией. Он выдвинул ящик и принялся читать… «медленно, вяло, озлобленно».
Минуты понеслись, наскакивая одна на другую, незаметно увлекая за собой часы. Постепенно вялость и озлобленность улетучились без следа. Если в начале своего занятия...

- Может, лучше "чтения"?

...Кевин умудрялся притормаживать, то и дело переключаясь на необходимо-сти несомой службы, на мыслимый приятный запах зубного порошка и виртуальные отчаянные шорохи зубной щётки из-за неприкрытой двери, расположенной неподалёку, то в середине уже лишь изредка, украдкой, чтобы не обидеть классика, рассеянно поглядывал по сторонам.
«Вспомнилась ему одна сумасшедшая тётушка, которая, бывало, всё подпля-сывала и напевала:
Подпоручик!
Мой огурчик!
Мой амурчик!
Пропляши со мной, голубчик!
И он захохотал и пропел, как она…»
Надо ли подробно описывать печальный конец, когда дежурный по роте рука об руку с героями стремительно-непостижимо переживал свой будущий дембель? С раскрытой книгой (закрывающей лицо) в казённой деснице, расслабленно-медитативно полулежащий на жестком инвентарном стуле, он олицетворял собой не меньше чем распад великой космогонической империи.
«… "Подпоручик! Попляши со мной, голубчик!”
- Однако надо действовать, не терять времени, - воскликнул он громко, вско-чил и увидал перед собой Панталеоне…
- Я несколько раз стучался, но вы не отвечали…»

После того как видимые последствия вопиющего правонарушения были на-скоро устранены и почти уже сошли на нет, зажили, Кевин в справедливых глазах солдат-сослуживцев неизбежно заматерел в своей никчемности, ненужности слав-ным рядам отечественного стройбата. Припомнилась ему, кстати, и недавняя не-удачная попытка личного обогащения за государственный счёт. Припомнилось, ме-жду прочим, и хищение нарезанного батона хлеба из столовой батальона, а затем тайное едение этого хлеба с репчатым луком в скверике за обелиском на плацу. Надо ли распространяться, что не только он, рядовой, устал от такой своей службы и, как это естественно из неё вытекало, постоянных проблем с внутренними органами, но и командир его роты, старший лейтенант Шпателев, умаялся не меньше от сногсшибательных выходок непутёвого вояки. Поддерживал ротного и лейтенант-замполит, ранее благоволивший Кевину как редактору его блистающих на весь формовочный комбинат настенных «Молний».
- Ну достал уже Достоевский! – угрюмо проворчал он как-то Шпателеву. – Опять особист к себе вызывал – разборы полётов этого, б-дь, аса…
- Да уж, – в задумчивости протянул в ответ старлей, – гнать его надо в шею!
- А ведь хотели из него сержанта сделать! Нет, ты помнишь? Думали, умный!
- Кстати, ты вот что, смотри, никому пока не трынди об этом, но у меня тут звездочка очередная на носу… – Шпателев пристально посмотрел в глаза замполиту. – Тормознут ещё, понимаешь? Вот сука! – ротный закипятился. – Ботаник хренов! Космонавт внутренний! Нет, скажи-ка, ну надо ж, блин, было такому склещиться, – и он ударил холёным своим кулаком по столу, – чтобы по части заступил в тот день как раз х-йло этот кисейный – поручик Панталонов!
- Это ещё что? Какой такой поручик?
- Ну... это что-то вроде прозвища у него: приложение-кличка.
- Так надо ж пояснять! Для людей же пишешь!

В итоге Кевин закосил – открылся в нём врождённый порок сердца.
В санчасти они и познакомились – Кевин и Эва.
Эва была медсестрой, и звали её, конечно, на самом деле не так удивительно. Как-то попроще, не то Оля, не то Яло, но только никто из хотя бы шапочно знавших ее почему-то не мог вспомнить, как именно. Новосёлы санчасти, увидав медсестру впервые или же впервые почувствовав прикосновение её заботливых, мягких и ду-шистых рук к своему болезному скучающему телу, невольно выдыхали из себя не-что похожее на «э-ва!». Позже, становясь старожилами, солдаты уже настолько при-выкали к этому глубинному звуку своей души, что автоматически обволакивали им, как ореолом, и сам предмет, его породивший. Потом они уходили, кто на дембель, кто на обследование в госпиталь, кто обратно на формовки, приходили другие, но таинственный цикл называния медсестры Эвой со стихийной неизбежностью повторялся, так что оказывалось, что сама она является постоянным носителем этого «э-ва» как своего сферического, сакрального имени.
- Да уж! Рассказывай! Вся фишка здесь, очевидно, в особенностях твоей па-мяти. Если о таковой, конечно, вообще может идти речь! Ты, если помнишь, каж-дый год забываешь про мой день рождения! Хорошо хоть не путаешь, как меня зо-вут! За это тебя и люблю. Так что все эти твои мифологизации – просто внут-ренние отмазки! Ладно, поехали дальше.

Познакомились они быстро, торопливо (он в наряде, больные на совмещён-ной с ПХД прогулке); молча, к изумлению Кевина; интенсивно, к удивлению Эвы.
Первый раз, в чьей-то стандартной больничной койке, она едва сдержала кло-кочущие эмоции, выстонав почему-то слово «конечно» (так могло показаться со сто-роны) с нечленораздельными сентиментами после него.
Это насторожило каптёрщицу, старшего прапорщика Эмму.
Второй раз, через пару-тройку минут...

- Ого! Ну ты поистине писатель!
- А что тут такого! Это просто ревность в тебе говорит! Когда я был мо-ложе, я мог и... Правда, смотря с кем...
- Слушай... А если б я была помоложе... то мигом бросила б читать и тут же выставила тебя за дверь вместе со всей твоей дурацкой писаниной!
- Ты, наверное, хотела сказать: "хлопнула бы дверью"?
- О-о! Нет, не забывай, что и теперь еще, как в годы золотые, я могу бывать злопамятной! Но, милый, прошу, – успокойся, покуда проехали.
- А я спокоен, как мёртвый Джимми Моррисон, - не дрейфь, я не испорчу твою свадебную утку!
- Это что, опять цитата?
- Да, но я просто хочу сказать: прости, дорогая.
(Целуются и т. д.)
...(«Скорее, милый! Щас они вернутся…»), в сушилке, уткнувшись в из-под энурезника матрас, Эва совсем уже неосторожно разахалась-распелась. Младший сержант без остатка забылась, совершенно запамятовала о своем высоком долге пе-ред родиной, не говоря уже об унтер-офицерской чести. Она испытывала сейчас за-хватывающий восторг слияния с окружающим и леденящий ужас расставания с со-бой одновременно. В тот короткий миг, когда веки её крепко-накрепко сжались и ресницы, казалось, сцепились, переплелись между собой, она увидала сквозь беле-сую пелену распыленного вокруг сознания все существо свое внезапно и счастливо вознесенным на долго- и многожданный пик сонма блаженств его вечной жизни. Блаженства в шумной радости незнания и ожиданий перекликались и аукались в си-зой предрассветной дымке, будто звонкоголосые птицы или бодрые, молодые и не-опытные грибники в утреннем туманном лесу. И перекличка эта длилась... И длиться так могло бы бесконечно долго...
Но вот все выше поднимается горячее светило, вот оно прогрело уже низины и взгорки и темные расщелины – туман рассеялся, осыпался росой, прохладной и приятной – и вдруг вершина оголилась, оказалась каменной и мшистой – и все уви-дели, узнали друг друга друг в друге, опомнились, удивились и, поникнув, погаснув, смолкли. Секунда напряженной тишины. Еще секунда, и открытое недавно существо сестры внезапно обернулось естеством – обезволенным (подкосились коленки), напуганным (страх усиливался) чем-то большим, неопределенным, но безусловно предопределяющим. Наслаждение мгновенно, бесповоротно и не давая опомниться, трансформировалось в ощущение лихого драйва от нарастающих огромных скоростей. Нервы таза ощутили невесомость. С фатальной неизбежностью произошел подхват, захат, грубосильный толчок и беспомощное вовлечение в стремительный водоворот: кружение и падение, кружение и обрушение в колюче-холодную, бурлящую бездну одиночества с: в данном случае вдвоём. И - нет, нет же! - примешивалось к этому ещё (спасительное) что-то...

Однако параллельные миры бесспорно существуют. Наблюдение вниматель-ной Эммой было установлено, и некоторое время спустя, когда с улицы доносился, необратимо нарастая, ритмичный гул сапог, в третий раз, в умывальнике («Мне всё по барабану!» - «И мне, любимый, тоже!»), рядовой Кевин, а затем и младший сер-жант Эва неожиданно увидели в зеркале перед собой старшего прапорщика Эмму, женщину пожилую и много уже повидавшую на своем веку. Эмма бесстыдно улыбалась, не имея переднего зуба…
- Тут мы позволим себе опустить некоторые детали. Много ли это?

В подобных экстазах и перипетиях прошел почти месяц. Документы на ко-миссацию Кевина были готовы. Эва по нескольку раз в бесконечные сутки называла Кевина любимым и единственным. Отец её (так она утверждала: папа), начальник санчасти, капитан медслужбы Редутов, оказался, по закону жанра, против, но, как человек интеллигентный, понимающий, не только освободил Кевина от всевозможных тягот и лишений воинской службы, но и ежевечерне распивал с ним чай за партией в шашки.
Панталонов также раз принял участие в их игре. В тот день он как будто по случайности заглянул в санчасть – Кевин видел его сидящим в нетерпеливом ожидании чего-то неизвестного на кушетке возле Эмминой каптерки. Минут пятнадцать спустя лейтенант постучался в кабинет Редутова, встретился глазами с Кевином и сразу после формальных ответов на приветствия присутствующих заметно занервничал, стараясь найти себе место. В конце концов он сделал вид, что почти с ходу вник в позицию на стоклеточной доске и глубоко заинтересовался течением партии. Партия на деле была бесцветной и вскоре закончилась вничью. Игравший белыми Редутов уступил свое место Панталеоне. Лейтенант суетливо опустился на стул, коротко и с каким-то блестящим удивлением взглянул на побледневшего партнера, внутренне напрягся – словно бы с трудом протиснулся вглубь себя – и, делая ответный ход, почему-то покраснел до самых кончиков волос. «Никогда его хохол не падал так низко на лоб, никогда подбородок не уходил так глубоко в галстух». Он в течение всего того вечера всячески старался оказывать глубочайшее почтение Кевину; «объявлял, ни к селу ни к городу, что русские – самый великодушный, храбрый и решительный народ в мире».
Непреодолимым оказалось подглядывание каптёрщицы. Кевин неоднократно ругался с ней и раз даже грозил подать на неё с гражданки в суд за вмешательство в частную жизнь. Ссора вышла у них безобразной, базарной, не говоря уже о том, что совершенно неуставной. Будто разъяренная в ускорителе частица, скандал этот оста-вил в ранимом, даже мнительном сердце Кевина ещё один широкий и болезненный рубец. Рубец не заживал, а разрастался, преобразовывая ткани, из которых состоял, в вещество не известное науке и чужеродное той части внутреннего мира рядового, где все должно было существовать непременно порядочным и упорядоченно.
Надо заметить, что за истекший месяц Кевин заметно физически сдал, исто-щившись в любви и ненависти к объектам определенным и ревности к объектам все никак не определяющимся. Словно бы предчувствуя что-то нехорошее, какие-то опасности, Кевин торопил Эву с ответственным решением, уговаривая её бежать с ним по дороге в госпиталь. Слава богу, тут выяснилось хоть что-то со здоровяком-старшиной, водителем санчастного УАЗика. Эва утешительно сказала Кевину, что это её брат и что она с ним обо всём уже договорилась насчёт их предстоящего побе-га. Настораживало рядового и несходство фамилий Редутова и Эвы. Заводила в ту-пик и странная, оброненная во время партии фраза Панталонова: «Ну что ж, моло-дым везде у нас дорога, давай-давай, двигай себе в дамки!» Никаких новых дамок на доске тогда не могло уже образоваться, да и очередь ходить уже целые десять минут оставалась за лейтенантом.
- Стоп. Ты дальше сразу о побеге говоришь. Не торопись. Тут что-то еще должно быть.
- Точно. Сейчас скажу. Запиши, пожалуйста, если успеешь. Эва - Эмма - Панталонов – старшина – Эва – Эмма – Панталонов - успеваешь? - отец ли Реду-тов? - если да, отец, то почему она Нечаева, кажется, - Эва – Эмма – старшина – рассвет – закат – Редутов – рассвет – закат - Магашарипов...
- А это ещё кто такой?
- Читай дальше!
Наступило долгожданное утро отправки в госпиталь. Кевин поднялся, маши-нально заправил койку, умылся, побрился и, тря шею полотенцем, рассеянно и не совсем к месту принялся вспоминать, все ли вещи собраны. В открытое окно умы-вальника доносились с улицы голоса, которые мешали ему как следует сосредото-читься. На мгновение он даже ощутил испуг от одной – своей или чужой? – шальной мысли, что, возможно, уже никакой из припоминаемых сейчас предметов не в состоянии в нужной мере заинтересовать его мозг, к тому же видимый как будто со стороны. Эта мысль-галлюцинация, разумеется, была срочно изгнана, беспощадно выметена из молодой здоровой головы, но умозримые детали содержимого дембельской сумки все равно упрямо выскальзывали, как недавно мыло из рук, из поля все более напрягавшегося внимания Кевина.
Сначала до рядового донесся голос Эвы, затем – удаляющийся – Эммы, по-том снова Эвы и старшины-водителя. Кевин поневоле передвинулся поближе к окну и замер, пытаясь хоть что-нибудь рассмотреть за густыми тополиными ветвями или почетче кое-что расслышать. Но тревожное любопытство постепенно замещалось в его сердце странным смешанным чувством не то прощения, не то прощания, причем чувство это легко становилось, когда нужно, настолько важным и всеобъемлющим, что без труда превосходило, как он ни пытался его принижать, все остальные, казалось бы, более острые чувства.
К мирно беседовавшим подошел старший сержант Магашарипов, чеченец по национальности, долговязый, строгий, ледяноглазый, бывший взводный Кевина. Магашарипов начал с ходу громко, с акцентом за что-то выговаривать, по-кавказски иносказательно (и вместе с тем грубовато-уничижительно) усовещая Эву. Старшина вступился за медсестру. Заговорили все одновременно. Бывший взводный ещё на тон повысил голос, однако вскоре его крики стали утихать, причем охлаждение их эмоционального запала происходило с не меньшей интенсивностью, чем недавний разогрев: с быстротой пикирующего ястреба превратились они в маловнятное гор-танное бормотание. Происходило это по мере того, как Магашарипов уверялся спо-койной Эвой в чем-то неслышимом, в том, по-видимому, что старшина всё-таки её брат, – так думал Кевин. Тихий, ручейком журчащий голос медсестры затмил собой и вытеснил лавинный гул вибраций разгоряченного командирского сердца.
В конце концов Магашарипов махнул рукой, сплюнул, резко развернулся на каблуке и, стараясь собрать воедино едва не утраченное драгоценное достоинство, степенно пошагал обратно в казармы.
Косые взоры ему вослед понеслись почти синхронно. Когда бывший взвод-ный скрылся из виду, Эва и водитель, почему-то не глядя друг на друга, чуть ли не хором позвали Кевина, чтобы он поскорее спускался. Несколько секунд они так по-стояли – не видя ничего и молча, пока Эва вдруг не прыснула, заливисто и звонко. Захохотал, вторя ей, над чем-то только им известным и старшина.
Кевин всё не шел. Они уже перестали смеяться. Брат-водитель, полушутя ругнувшись, позвал рядового опять.
«Рядовой Кевин, на выход! С вещами!» – повторил он еще через некоторое время, почти до самого фильтра скурив дефицитную сигарету...
- Но сигареты, по-моему, тогда уже перестали быть дефицитными!
- Когда это тогда?
- ?
...и теперь старательно, круговыми движениями носка сапога втирая давно погасший окурок в слегка порыжевший в этой точке асфальт.
- Ну, чего он там? Пойду потороплю, – переведя взгляд с растоптанного окурка на окна, в меланхолической задумчивости произнесла медсестра. Внезапно она почувствовала какое-то тревожное, щемящее волнение в груди.
Белый халат, накинутый на укороченную облегающую униформу младшего сержанта Эвы на бегу распахнулся – изумлённый старшина заметил, как сверкнули светлым свечением в темноте прямоугольного дверного проёма её обворожительно стройные, округлые бёдра.

Покои санчасти пронзил женский крик.
Когда в умывальник через толпу зевак – истинно больных и косарей – просо-чилась вечно улыбчивая Эмма, она увидела у своих ног взъерошенного старшину, приводящего в чувства полураздетую, полумокрую Эву. Поодаль, на полу возле ок-на, лежал мертвый, судя по всему его внешнему виду, бывший рядовой стройбата Кевин.
На отправке тела Кевина в госпитальный морг, 12 апреля 1992 года, с Эвой случилась долгая истерика. Единственную любовную записку Кевина, месячной давности («Милая Эва! Этот огонь вспыхнул во мне внезапно, но с такой силой, что я не нахожу слов!»), она засунула в расщелину в коре старого дерева и рвалась за-чем-то на него влезть, после того как младший лейтенант Эмма, сочувственно улы-баясь, спросила её: «Может, хоть теперь отзовёте свой иск?» Общими усилиями её удержали.
Начальник санчасти (по-моему, всё-таки отец Эвы) через несколько дней и бессонных ночей подал в отставку.
Магашарипов поклялся отомстить за своего странного бойца, но только в те дни не знал ещё точно, кому именно. В 1994-м ему подсказали. У себя на родине он и погиб за тридцать восемь лет до своей смерти, убитый спецназовцем-снайпером – бывшим старшиной санчастного УАЗика.
Сама Эва безутешно прорыдала три месяца кряду, пока в психиатрической клинике глаза...

- Глаза? Что такое?
- Ах, да, зачеркни, это просто ошибка.

...молодой, подающий большие надежды доктор не внушил ей одну спаси-тельную мысль. Теперь, иногда плача по ночам возле спящего мужа, она не устаёт повторять про себя, как святую молитву: «Ладно, ничего, ничего, испытаю ещё раз…»
Что именно произошло с нашим героем, то есть от чего именно он скончал-ся/начался, мне, уважаемый читатель, неизвестно. Иными словами, я не знаком с врачебным заключением на этот счёт. Зато, не владея необходимыми знаниями, мы свободны поразмышлять, а ещё лучше – свободно домыслить не только о причинах и следствиях описанного поступка или случая, но и о самой личности Кевина.
- Ну и о чем это таком? Ясно, что о любви и что умер-то он от больного, все-таки, сердца. Но все равно, к чему все это? Ну, умер, ну и что? Со всеми быва-ет! И все умирают от сердца! Нет, что-то ты здесь явно натемнил...
- И более того, ни словом не обмолвился об одном чуднОм ребёнке!
- О ком, о чем? О каком таком ребёнке? Да что ты теперь-то плетешь?
- Да. Представь. Был мальчик, был, хотя и за текстом. Да и потом, в хоро-шей мелодраме ведь обязательно должна быть тайна о каком-нибудь внебрачном или добрачном доне Пэдро.
- (Улыбясь.) И кто же в данном случае дон Пэдро?
- (Грустно.) Это я.

Немая сцена, за которой следует общий взрыв хохота. Достойный финал для любой современной трагедии, где люди не расстаютя никогда
Категория: Печатная версия | Добавил: newkarfagen
Просмотров: 618 | Загрузок: 0 | Рейтинг: 0.0/0

Copyright MyCorp © 2017