Категории раздела

Электронная версия [128]
Печатная версия [31]

Поиск

Статистика





Среда, 26.04.2017, 03:20
| RSS
Главная
Публикации


Главная » Файлы » Электронная версия

Олег Виговский. Краснодарские лета.Сноб
06.02.2012, 13:15
СНОБ




В Краснодаре конца 80-х мои друзья считали меня снобом: в частности потому, что я старался курить исключительно сигареты «БАМ» – с фильтром, четвёртый класс, цена сорок копеек. Тогда как «Прима» стоила всего 14 копеек. А так как «БАМ» тогда был в дефиците, киоскёры продавали его из-под полы по 50 копеек. Но иногда можно было найти и за 45 – для этого приходилось обходить десяток киосков, где в то время только и продавались сигареты. Магазины не в счёт, там тоже был дефицит, да и самих магазинов было всего ничего... Обходить – не объезжать – приходилось, естественно, пешком, т.к. денег на транспорт не было – было только 45 копеек на «БАМ»... Табачные киоски, кстати, располагались тоже едва ли не исключительно на остановках общественного транспорта. Так что «снобизм» отнимал массу времени и сил и приносил одну пачку (45 коп.) вместо трёх (14 на 3 = 42 коп.) После чего друзья «стреляли» у сноба «сигаретку с фильтром»... Импортные сигареты в восьмидесятых?.. В конце – были, но студентам не по средствам. А уж в начале, в наши «золотые» школьные года... Не смешите. Разве что болгарские – «Опал», «Стюардесса», «Аэрофлот», «Интер», «Родопи» по 50, «БТ» по 80 копеек. Сумасшедшие деньги. На 50 копеек мы, школьники 9-10 классов, проходящие так называемую «производственную практику» на заводе ЗИП, брали в столовой вполне сносный комплексный обед. (Школьный фольклор: «от "Родопи" липнет в жопе», «сигареты "Опал": покурил – и х.. отпал»). Там же, на ЗИПе, в 1983 году появилось в продаже невиданное – сигареты «Бонд», по полтора рубля пачка. Как-то мы скинулись всем классом (его мальчишеской частью, девять человек) и купили американские сигареты. Выкурили всю пачку. Помолчали. Скупо поматерились. И забыли происшедшее, как прекрасный, но заведомо несбыточный сон... Встречалась, правда, ещё индийская и египетская кислятина: «Мадрас», «Кэпстан», «Афамия», «Рамита», а также жуткий горлодёр – кубинский «Партагас» и «Лигерос». Ещё югославский «Ядран» и «Югославия». А кубинские сигары в блестящих алюминиевых футлярах, по 55 коп., лежали во всех магазинах, обычно в консервным отделе: ими красиво обкладывали трёхлитровые банки с зелёными помидорами.  В это же время в продаже появился кубинский ром «Гавана Клаб» нескольких сортов, по 5-7 рублей (при стоимости водки «Русской» – 5 руб. 30 коп., «Столичной» – 5 руб. 50 коп.) Пили его  чистым и удивляясь: какая гадость!
Спиртное до 18 лет, конечно же, продавать было запрещено. Иногда нам, школьникам, его действительно не продавали. Но это было исключением. Через два дома от школы № 47, в которой я учился, был винно-водочный отдел. Мы называли его «электротовары», и после уроков часто забегали туда купить «лампочек» на 10-12 или на 40 ватт. В 83-м году у мальчишек нашего  9 «Б» появилась традиция: убегать по четвергам с урока физкультуры (последнего) в пивную с народным названием «Свиное ухо», около табачной фабрики, сразу за железнодорожной веткой, на углу улиц Щорса и Ломоносова.
– На пивняк идем сегодня?..
– В «Ухо»? Да без базара, сегодня же четверг!
Улицы сходились под острым углом, пивная была треугольной формы – отсюда название. Три забора – за двумя разные улицы, за третьим – чей-то двор, то-то веселье тамошним хозяевам! У нас был своеобразный спорт: нужно было, ни разу не отбегая в кусты, выпить подряд шесть кружек пива, как «настоящие мужики». Удавалось не всем и не всегда. Завсегдатаи пивняка, «настоящие мужики», не видели ничего странного в нашем присутствии, и уж тем более не делали замечаний. Это нам льстило, мы сами себе казались взрослыми. Атмосферой этого колоритного заведения навеян мой первый литературный опыт – стихотворение «Пивняк "Свиное ухо"», написанное в разговорной манере, с изрядным количеством отборной матерщины. К сожалению или к счастью, оно не сохранилось, но первую строчку помню до сих пор: «Эй, парень, передай пустую тару!» Иногда нам не хватало денег, но 9 «Б» это не смущало – в «Свином ухе» раздатчик брал в залог наши школьные дневники и наливал кружку-другую в долг. Деньги, разумеется, всегда возвращали своевременно. Идти от школы до пивняка было далековато, зато шанс нарваться на учителей был мизерным. Так нам казалось, пока однажды в «Ухо» не зашла выпить пива Людмила – наш классный руководитель, 26-летняя вчерашняя выпускница педвуза, тоже та ещё деваха... Но это выяснилось позже. А тогда и мы, и она сделали вид, что не заметили друг друга, но с той поры нам приходилось самоутверждаться на детских площадках и в закутках среди гаражей, откуда нас, самоуверенных сопляков, из жителей ближайших дворов не гонял только ленивый.
Три четверти нашего класса (да и всей школы, района, города) жили в «частном секторе», где о телефонах и речи не было. Никто не знал слова «компьютер», только слышали что-то краем уха про ЭВМ. Телевизоры у большинства были чёрно-белые, магнитофоны (если были) катушечные. Кассетные магнитофоны – большой дефицит, как и кассеты. Старшеклассник с кассетником, гуляющий вечером по улице в компании друзей (чтобы магнитофон не отобрали) – примета времени. Кое-кто пытался паять «маги» сам, обычно получалась ерунда. Ещё собирали мопеды из разного хлама – его «добывали» на «Вторчермете», что был на улице Садовой, недалеко от школы. Оттуда же таскали магний, медные и стальные трубки, мастерили взрывпакеты и самопалы. Порох доставали просто: стояли часами у магазина «Охотник-рыболов» на углу улиц Шаумяна и Клары Цеткин (сегодня – Рашпилевская и Длинная, магазин тот давно закрыли, дома снесли и построили новое круглое здание Сенного рынка) и просили выходящих охотников «отсыпать немножко». За пару часов можно было набрать спичечный коробок, а то и два. Все прекрасно понимали, зачем нам порох, но относились к нашим просьбам снисходительно: мол, сами такими были...
Всё это ломалось, чинилось, обменивалось, одалживалось, терялось, кралось, отбиралось родителями и милицией, грохотало и трещало во все дни; жить было не скучно. От рогаток в старших классах отказались – несолидно, но класса до восьмого они были практически у каждого. С нормальной подростковой жестокостью стреляли воробьёв, которых обычно называли «жидами» – безо  всякой антисемитской подоплеки, осознанной, по крайней мере. Так все и говорили: «бить жидов», «пойдём жидов постреляем». И взрослые вокруг так же говорили: «жиды прилетели», «жиды расчирикались». Вообще слово «воробей» казалось каким-то неестественным, натужно-книжным. Что поделаешь – Краснодар, Кубань, казачьи традиции... Только с началом перестройки стало казаться:
что-то тут не так… Для рогаток покупали в аптеках резиновые бинты. Серые были дешевле, но быстро рвались. Жёлтые дороже, но крепче и мощнее. Аптекарши часто отказывались продавать мальчишкам резину, ругались и скандалили: «Рогаток понаделаете, будете стёкла бить!» Враньё, стёкла мы не били. Ну, почти... Парадокс: водку, вино, пиво, сигареты и порох пацанам продавали легко, а резину для рогаток – со  скрипом. Да, ещё к вопросу о словоупотреблении: кроссовки все мы называли исключительно «красовками» - видимо, от слова «красота», «красоваться». Слово «кросс» знали, конечно, но что могло быть общего между утомительным бегом и дефицитной обувью, действительно такой красивой по тогдашним нашим понятиям?! Кросс бегать – в кедах, а в «красовках» – на дискотеку! Кроссовки и джинсы были, разумеется, не у каждого. Продавали их из-под полы, «с рук», за сумасшедшие деньги: 100-200 рублей. Тогда самый простенький мопед, «дырчик», стоил 120 рублей – средняя советская зарплата большинства наших родителей. Ходили обычно в ботинках, туфлях, кедах местного производства; в обычных магазинных брюках, на которых предполагалась наглаженная стрелка (только предполагалась), рубашках, свитерах. Вблизи дома – в растянутых «тренниках» и майках (не футболках), как и многие взрослые. Зимой – в пальто или куртках, опять-таки пошива краснодарских фабрик, всегда тёмных цветов: чёрного, серого, синего. Яркого вообще не помню, хотя у кого-то, возможно, было.  Разве что валенки не носили, Юг всё-таки. Резиновые сапоги – доводилось; в «частном секторе» полгода стояла непролазная грязь. Всё остальное было парадно-выходным. И кроссовки, и джинсы запросто могли снять с неосторожного модника в любом дворе (даже днём) местные хулиганы. Впрочем, хулиганами они не считались – просто «местными». Если здесь «твой» район – можешь гулять относительно спокойно, но если занесло тебя за «рощу» (Первомайский парк), в район десятой школы – извини, дружок, сам виноват. Причина вражды между сорок седьмой и десятой школами была проста, проще не бывает: между ними парк, в парке дискотека, девчонки. Вообще слово «хулиган»  воспринималось как взрослое, родительское. Для нас, пацанов, всё было проще: «с нашего района» – хорошие, «с чужого» – наоборот. Хотя враждовали не всегда. Когда в 81-м году в Краснодаре случилось небольшое землетрясение и в нашей школе посыпалась штукатурка, всех учеников на пару месяцев перевели в десятую школу, где мы легко нашли общий язык с аборигенами. Как? Очень просто: в одной трамвайной остановке от десятой школы была «конечная» пятого трамвайного маршрута, а рядом – пивная, хотя и уступающая во многом «Свиному уху», но тоже ничего…
Из мальчишек нашего класса книги читала едва ли половина. Большинство предпочитало телевизор, кино, танцплощадки (выпивка, курево, попытки знакомства с девчонками из другой школы, 10-й чаще всего, как следствие – драка), футбол и мопеды. Когда вышел в прокат фильм «Не бойся, я с тобой», половина нашего класса смотрела его вечером в кинотеатре «Аврора», а утром следующего дня  на первый сеанс вместо уроков  пошёл уже весь класс, мальчишки и девчонки. Пришли в школу (тридцать человек) к третьему уроку. Налетела «кобра» (наша классная руководительница):
 – Где  были?!  
– В «Авроре», на «Не бойся...»!
– А.. Ну тогда ладно... Теперь бегом все на алгебру!
Я занимался фортепиано в музыкальной школе, несколько раз бросал и снова возвращался. Ещё полгода походил на бокс, потом на дзюдо. Закончил бальными танцами, в 9-10 классах. Читал много, сколько себя помню. Азбуку выучил чуть ли не в четыре года, с пяти лет читал по слогам. Дома хватало книг; в частности, были полные собрания сочинений Пушкина и Лермонтова в одном томе, издательства А.Ф.Маркса, номера «Нивы», из которых бабушка читала мне рассказы лет до шести (потом я уже обходился без чужой помощи). Поэтому  не понимаю людей, которые говорят: ой, эта книга с ятями, читать неудобно... У меня сложностей не было – ни с ятями, ни с ерами. (Ещё, кстати, не понимаю певцов, говорящих: я по партитуре петь не могу, дайте мне партию!  Вернее, не хочу понимать. Да и нечего там понимать, как правило). Со второго класса записался в библиотеку братьев Игнатовых, потом в Некрасовскую и Пушкинскую. У мамы на работе, в ДК ЗИП, тоже была библиотека, там работала мамина подруга, пускавшая меня в хранилище. Ещё были родственники и знакомые с хорошими домашними библиотеками.
К девятому классу  прочитал всего Дюма, Жюля Верна, Уэллса, Майна Рида, Конан Дойла, а также Шекспира, Бальзака, Стендаля, Гюго, Мериме, Мюссе и многое другое. Есть разница между «Всадником без головы» и «93-м годом», но мне всё было интересно. Детективы и советскую фантастику читал, но больше по случаю. Про русскую классику не говорю: её я освоил как-то незаметно; после всего Пушкина и Лермонтова это произошло само собой. Меня не испугали ни «Пётр Первый», ни «Война и мир». Наоборот, я был рад, что тома такие толстые – надолго хватит! «Преступление и наказание» именно со школьных времен – один из любимых моих романов.
Стихотворения запоминались сами, многие поэмы тоже, другие «отхватывались» большими кусками. Наизусть знал «Полтаву», «Медного всадника»; «Евгения Онегина» постоянно забывал в разных местах, но после подсказки продолжал почти с любого места; «южные» поэмы не любил – слишком «романтичный» романтизм, Пушкин ценен другим; все «Маленькие трагедии», «Демона», «Анну Снегину», «Пугачёва» (вообще почти всего Есенина); многое из Маяковского (сейчас терпеть не могу); многое из Блока (и сегодня один из любимейших, хотя с большим разбором). Некрасов не был интересен (и до сих пор), учил, помнил, давно забыл.  «Серебряного века» тогда в школьной программе было мало (Блок – особый случай, к «серебряному веку» подверстывается туго). Ахматову, Пастернака воспринимал более или менее (сегодня тоже), Цветаеву – нет. И сегодня даже, если общаюсь с человеком и узнаю, что он любит Цветаеву – стараюсь отойти подальше, от греха. Вот чего я ещё не понимаю: когда человек говорит, что ему трудно выучить стихотворение наизусть. Так говорит лентяй – в лучшем случае. В худшем – слабоумный; третьего не дано.
На уроках литературы я откровенно скучал и читал, что хотел, под партой, а потом и в открытую. Сначала мне делали замечания и вызывали к доске, но быстро перестали заниматься ерундой. Хотя доводилось мне и «двойки» получать за невыученные уроки – когда задавали «Как закалялась сталь», «Что делать?» и «Малая земля». Это был, конечно, подростковый выпендрёж – мог бы я все эти книги  прочитать, ничего бы со мной не случилось. «Что делать?» до сих пор не прочитал, хотя знающие люди говорят – надо.
Помню такой курьёз. Классу задали выучить наизусть и прочитать на уроке какое-нибудь стихотворение из «Моабитских тетрадей» Мусы Джалиля. Я, мой друг Андрей Коваленко и ещё трое наших одноклассников, с моей и Андрея подачи прочитали нашей «русичке» Дине Сергеевне 66-й сонет Шекспира в переводе Маршака (дрянном, но самом известном). Уверен до сих пор: она ничего не заподозрила. Потом на заднем дворе школы курили и хохотали, умники, называли учительницу дурой... Под влиянием Шекспира сам начал писать сонеты – точнее, стихотворения из 14-ти строк. Что такое настоящий сонет, понял только годам к двадцати (многие мои знакомые и к пятидесяти годам не поняли). В двадцать один год (по моему мнению, очень поздно) впервые услышал по радио Бодлера. Читали «Le voyage» («Путешествие»), оно меня поразило, несмотря на то, что услышанный мной перевод был угловатый, манерный, крикливо-бабский. Что-то там говорят про сложный период в жизни переводчика, про то, что его реминисценции якобы только обогатили оригинал, что это, мол, уже факт русской культуры... Бред. Личные сложности – они личные и есть, при чём тут читатели? Реминисценций должно быть в меру, и только если они проясняют авторский замысел – иначе это заплатки на чужом кафтане. Факт культуры... Много всяких фактов есть, поменьше бы некоторых. Мужественный трагизм – это одно, истеричный словесный понос – совсем другое. Слава Богу, скоро нашёл настоящий перевод – Вильгельма Левика. В его переводах Бодлера воспринимаю лучше всего. Мастер – что тут скажешь!
Но всё это случилось много позже, после первого курса института культуры и армии. В старших классах школы у меня не было друзей-единомышленников (совместные походы на рыбалку, распитие пива и курение за гаражами, конечно, не признак общности духовных запросов). Естественно, что в 9-10 классах я остро ощущал свою исключительность. Это ощущение само по себе было обосновано, но вот его размеры... Много позже прочитал высказывание Петрарки (цитирую по памяти): «В это время я начал уже приобретать известность, и многие достойные люди искали знакомства со мною, чему сегодня я удивляюсь, но тогда воспринимал как должное, ибо, по обычаю молодости, считал себя достойным всяческих почестей». Прибавить нечего. Разве только то, что не у меня одного, оказывается, были такие ошибки юности...

Категория: Электронная версия | Добавил: newkarfagen
Просмотров: 884 | Загрузок: 1 | Рейтинг: 0.0/0

Copyright MyCorp © 2017