Категории раздела

Электронная версия [128]
Печатная версия [31]

Поиск

Статистика





Вторник, 24.10.2017, 12:41
| RSS
Главная
Публикации


Главная » Файлы » Печатная версия

Олег Мороз. Полюса современной поэзии (продолжение)
25.10.2010, 16:58
 
 
 
 
 
Полюса современной поэзии
 
 (продолжение)
 
 
 
и амбивалентность. Но двойственна скорее природа идеала В. Хазизова, к которому он устремлён, – молчания как осмысленного высказывания. Молчание лирического героя – это калька слова. Более того, его внесловесное бытие мыслится поэтическим жестом, до краёв наполненным смыслом, символизирующим единство с миром и природой:
Смотрю в полузатепленный провал.
Там ночь. Там снег до твоего прихода –
Бумага, на которой написал
Последнее стихотворенье года…
(«Ты далеко. Как окна ветер бьёт…»)
Именно поэтому особое значение для В. Хазизова имеет сам процесс художественного творчества, учитывая даже принципиальное неприятие слова как такового. Художественное творчество – это метафора мировоззренческой цельности лирического героя, альтер эго автора. Оно осуществляется на уровне композиционно-стилистических построений текста, заваленного обломками различных идейно-философских конструкций. Окружающая действительность не поддаётся осмыслению лирического героя, мир дисгармоничен; но именно поэтому автор чётко структурирует текст, противопоставляя его внешней дисгармонии. Творческий акт для В. Хазизова – это этическая программа осуществления его лирического героя, скрепляющая разлагающееся сознание «цельнометаллическим» каркасом личности, сдерживающим мощный напор мирового хаоса. Не случайно в стихах В. Хазизова возникает этическая модель Экклезиаста. Типологическая близость роднит его лирического героя с этим знаменитым библейским образом, отринувшим мир, чтобы навсегда остаться в нём книгой поучений. Стихи В. Хазизова и есть книга современного Экклезиаста, единственной мудростью которой является мысль о бессмысленности всякой мудрости.
В. Симанович: типичный случай как поэтическая идеология.
Проблема опознания лиричного «Я» занимает центральное положение и в стихах В. Симановича. Но у него она не ограничивается задачами построения текста, как у В. Хазизова. «Я – это я, а не кто-то другой», – мог бы ответить его лирический герой, если бы задался этим вопросом. Он знает себя на ощупь, обоняет свои запахи, вкусы, которые улавливает, дают почувствовать язык, глаза требуют индивидуальной резкости (может быть из-за близорукости), а слух… какие по ночам могут быть звуки, кроме биения сердца и поцокивания шариковой ручки?! Лирический герой В. Симановича всегда в самом себе, затрудняется лишь подобрать то сокровенное слово, которое бы покрывало весь немалый объём внутреннего наполнения души. Поэт перебирает слова, как маски. В любой из них ощущая себя, словно в собственной коже, он подспудно ощущает лживость этой комедии дель арте. Тоска по самости, неподдельности гложет его лирического героя, а в самые горькие минуты, когда удаётся раскусить, что это лишь очередная маска, его охватывает жгучее желание духовного перерождения.
Надо отдать должное В. Симановичу: его методы самоидентификации – не равнодушная и бесчувственная эксгумация, давно ставшая расхожим поэтическим приёмом (мысли о себе не то задним числом, не то задним местом). Слова о своем герое (слова героя о самом себе) В. Симанович ищет в апофатической традиции отрицания, последовательно исключая из сознания всё, что не «Я» (стихотворение «Меня пьёт моя водка и ест моё мясо…»). Радикализм, направленный во вне, всегда сопряжён с безжалостностью по отношению к самому себе. Кто сомневается, пусть перечитает Ф.М. Достоевского. Где гарантии, что, в конце концов, не обнаружишь, что тебя просто нет, своё полное отсутствие, исчезновение себя вместе с окружающим миром, грозившим раздавить, как букашку?!
Страх, что, захлопнув «дверь в себя», ты будешь затянут в зыбучие пески безжизненной пустыни сознания, преследует поэта постоянно. Поэтому он и снабдил своего лирического героя богатейшим театральным реквизитом, множеством социально-ролевых «масок». Лирический герой В. Симановича предстаёт отчаянным бунтарём-романтиком. (стихотворение «Из сердца тьмы я вынул пламя…»), кровожадным вампиром (стихотворение «Спасибо вам, люди, что вбили…»), антропологическим аналогом подданных безбытийного животного царства (стихотворение «Порой я размышляю о котах…»).
Однако «маскарад» В. Симановича – это особый случай апофатики, парадоксальный инструментарий приёмов «доказательства от противного» наличия своего индивидуального «Я». Каждая очередная «маска» лирического героя не столько прибавляет очередной мазок кисти, карандашную черту, рельефнее и ярче очерчивающих «Я», сколько вопиет о бессилии быть полноценным образом, жалуется на свою недостаточность (в качестве такового). Ни социальные, ни индивидуальные, ни физиологические функции лирического героя, – те обличья, которые он добровольно принимает на себя, – не отражают последней истины о себе, искомой поэтом. Наши ухищрения совокупить все «маски» В. Симановича с теми пластами значений, на которые можно было бы выйти, интерпретируя их как знаки, не имеют никакого смысла. За любой из них скрывается то же «Я», что за предыдущей и последующей. Они только слегка скрадывают зацикленность лирического героя на самом себе, его нарциссический взгляд в своё отражение, воистину колдовское.
Эта особенность указывает на символистские корни поэтики В. Симановича. «Маска» – всего лишь отблеск иного жизненного пространства, некоего параллельного (а может, перпендикулярного) мира, который отделён непроходимым рвом от земной действительности, мира, сообщающегося с ней посредством символа.
Отсюда условный характер, который носят в стихах В. Симановича лирический пейзаж и историческое время. Их условность компенсируется однозначной установкой поэта на зрительный образ, использование цветовых и других эпитетов. Отчётливость и узнаваемость зрительного образа объясняет его тривиальность, традиционность, нередкие для стихов В. Симановича («Когда с холмов унылого покоя / Вдруг потекут звенящие ручьи…»). Лирический пейзаж подчеркивает внутреннее состояние героя, но так и не становится пространственно-временной координатой стихотворения. Его неподвижность, неизменность созидательно работают над воссозданием «Я» лирического героя, которое обнаруживается как противоположение лирическому пейзажу, противоположение, ещё не обретшее визуальной формы.
Впрочем, видимость динамики В. Симанович старательно создаёт, обращаясь либо к балладной жанровой форме, либо наделяя свои стихи лирическим сюжетом, опирающимся на текучесть чувств и ощущений героя. Видимость – потому что они повисают в воздухе, всего своего не находя чаще воплощения, сталкиваясь с препятствиями, определяемыми сугубой заданностью чуждого целом земного мира. Кажется, что это лишь случайность:
…мне хотелось как в детстве летать,
Но отравленный пламенным зельем,
Как всегда не успел загадать…
(«Звёзды падали, падали в землю…»)
Однако это не так. На самом деле – эта случайность есть не что иное, как жестокая закономерность. Увы, от духовных усилий лирического героя ничего не зависит, они лишь внутренний компас, указывающий направление пути, но не самая дорога. Осуществление надежд и желаний помечено неопределённым сроком, связано с каким-то событием извне:
Когда с холмов унылого покоя
Вдруг потекут звенящие ручьи…
Пойду один по травам не спеша…
И будет каждый палец безымянен,
И жизнь неповторима и свежа…
(«Когда с холмов унылого покоя…»)
В чём причины пассивности главного героя, его очарованности самостоянием, влияющим на его замыслы, остающиеся втуне? Сразу приходит мысль: в эгоцентризме поэта, отчуждённости от происходящего вокруг, которые сторожат неприкосновенность и самость «Я» лирического героя. Но как тогда объяснить неудовлетворённость поэта этой самостью, желание лирического героя родиться совершенно другим, напоминающее саморазоблачение, явку с повинной? В образе лирического героя В. Симановича чувствуется мощное статическое напряжение, создаваемое разнородными зарядами самосознания поэта.
Анализ стихов В. Симановича из цикла «На исходе века» («Звёзды падали, падали в землю…», «Когда с холмов унылого покоя…» и др.) выявляет непростую картину восприятия действительности лирическим героем. Как правило, становление личного «Я» лирического героя связано с движением, развитием образа, которое сопровождается его перемещением по пространственно-временной плоскости. Пространственная координата в стихах В. Симановича едва выражена и чисто условна, мы уже говорили об этом. Однако потенциальные возможности её развёртывания имеются, и связаны они с наличием нескольким временных линий, трех образчиков времени, реальных для лирического героя.
1) Линия «механического» времени. На неё указывает «исход века», вынесенный в заглавие цикла. Движение «механического» времени направленно вперед, что означает его числовое увеличение. Однако формы осуществления «механического» времени в единицах измерения (век) дают парадоксальные возможности осмыслять его как структуру уменьшающуюся, заканчивающуюся. Поэтому числовой предел «механического» времени одновременно точка начала.
2) Линия «мифологического» времени. Она направлена назад, обратно движению «механического» времени. Его предел – прошлое, ибо искомое лирическим героем внутреннее состояние связано с детством, свойствами детства (возможность летать).
«Механическое» время лирического героя постулирует его принадлежность окружающей действительности, его «взрослость», пусть она как состояние и воспринимается в негативном ключе. «Детскость» – это отсутствие жизненного опыта, незнание мира, первозданность ощущений и чувств, созерцательность – в противовес аналитизму «взрослости». Это возвращение к природе и близость с ней, в идеале – восстановление с ней единства. Поскольку единство с природой, дающее ощутить бытие до грехопадения, так сказать – в Райском саду, перечеркивает категории времени и пространства, «детскость» эгоистична и инфантильна. «Детскость» делегирует полномочия своего носителя внеличностной инстанции – природе, родителям, Богу. Здесь у В. Симановича прослеживается, безусловно, христианский архетип, однако десакрализованный в его стихах так, что с трудом поддается опознанию – даже на очной ставке с лирическим героем. В принципе, отношения с природой, обществом, людьми на уровне бессознательного лирического героя строятся по схеме: взрослые (родители) – дети. Однако чрезвычайно существенен смысловой сдвиг, которому В. Симанович подвергает тот или другой член этой оппозиции в различных стихах.
Например – стихотворение «Пасынки весны». С одной стороны, лирический герой отождествляет себя (и подругу) с детьми. С другой – родство «детей» с «родителями» (весной, шире – природой) не прямое. Это безлюбое родство, случайное общежитие. С этим смысловым сдвигом связана противоречивость образа лирического героя: он не приемлет социальных институтов и общественных отношений, заданных в парадигме «взрослости» (культуры и цивилизации), и в то же время дает свое согласие выступать в роли, которую они насильно навязывают (нежить в стихотворении «Спасибо вам, люди, что вбили…»). Объясняется эта противоречивость тем, что она – результат взаимодействия линий «механического» и «мифологического» времени, осуществляющегося в сознании поэта. Болезненный аналитизм «взрослости» лирического героя (линия «механического» времени) позволяет осознать как ущербность этого состояния, так и идеал «детскости». То есть отступиться от «взрослого» мира. Представление о своей отчужденности от окружающей действительности «детскости» не по плечу, более того – чуждо. Именно «взрослость» лирического героя, возжелавшая обернуться «детскостью», и делает неприемлемыми общество, семью, друзей. Достаточно взглянуть на стихотворение «Ровно в полночь встают из гробов вурдалаки…». Однако, когда происходит мысленное отождествление «Я» лирического героя с «детскостью» (линия «мифологического» времени), возникает частичное и кратковременное единство с миром (обществом, семьей, друзьями).
Наиболее часто в стихах В. Симановича обрисовывается ситуация общности лирического героя с образом любимой, подруги. Способствует осознанию чувства общности нефигуральное соединение с ней. Коитус соединяет лирического героя с его любимой в единое целое на одно мгновение, инерция ощущений этого состояния переносит его «детскость» и на неё, в ситуации, когда они разъединяются. Однако сексуальная проблема лирического героя – это ещё одна «вершинная» точка. Любовная близость лишь формально, в уступку своей нелюбви к взрослости, оценивается восторженно, ведь «детскость» асексуальна (что бы там ни говорил З. Фрейд!).
На уровне рефлексии оценки лирического героя несколько иные. «Бредовая любовь» (стихотворение «Маленькие легкие ладошки…»). «Страсти слепящий накал», превращающий любимую в мучительный «крест», а любовь – в «божественную месть» лирическому герою (стихотворение «Тебя как тоненький бокал…»). «Это не любовь…», а «тонкая похоть», «первобытный грех» (стихотворение «Ты так мала…») и т.д. (вплоть до садомазохистских переживаний в стихотворение «Я люблю твоих глаз удивленную радость…»). Зачастую рефлексии лирического героя идут в русле христианской традиции, связанной с представлением о греховности плотской любви, в чем-то схожи с «достоевским» комплексом неразличения идеала Мадонны и идеала Содомского. Однако появление христиански окрашенной лексики в стихах В. Симановича вызвано отсутствием особого понятийного аппарата, способного вполне передать чувство предательства лирическим героем своей «детской» невинности, измене «детскости», преследующее его даже в минуту близости.
…упоительный испуг
Раскачал качели детских страхов, –
пишет В. Симанович в стихотворение «В бездну опрокинутого неба…» о любовной близости, где чужеродность «детскости» лирического героя сексуальных отношений замутняется его «взрослостью». Преградой достижения идеала «детскости» выступают сексуальные отношения лирического героя с любимой и в стихотворение «Пасынки весны»:
Как будто пасынки весны,
Мы укрывали одеялом
Свой зимний затяжной испуг.
И нам по-детски не хватало
Весенних лучезарных рук…
В принципе, если локализовать состояние лирического героя В. Симановича в сфере объективного читательского восприятия, отмеченное идеалом «детскости» и фактом «взрослости», то следует вести речь об особом типе самосознания. Это тип самосознания героев Дж. Сэлинджера, героя его романа «Над пропастью во ржи» Холдена Колфилда. Через Дж. Сэлинджера в стихах В. Симановича высвечиваются традиции западного рационализма, сочетающиеся с восточной созерцательностью. Отсюда двойственность композиционно-стилистических средств в его стихах: упрощенные поэтические формулы перемежаются с изыскано-«декадентской» образностью («И рассмеюсь а пергаментную прорезь / немого рта язвительно легко… / Какая летаргическая повесть / Закончилась на рубеже веков!»).
Двойственностью отмечены и «культурологические» размышления В. Симановича о футуризме (также, как известно, увлекавшимся специфическим пониманием молодости). Как явление мировой культуры, во многом вершинное, футуризм интимно близок поэту (смотри посвящение в стихотворении «Истинные титаны»). Когда же он обращается к футуристической поэтике, непосредственно апеллировавшей в своё время к первозданности лирического чувства, к единству с миром, общности искусства и жизни – вот тут-то и оказывается, что лирический герой всего этого боится и в страхе бежит…
Я писал картины на бумаге
Буквами. И видел в этом смысл…
Я подумал, мысль освободилась
Вырвалась в пространство высших каст.
А зачем? Чего она добилась?
И послал бумагу в унитаз…
(«Освобожденная мысль»).
Чаемая изначальность лирического героя, освобождение от груза культуры и цивилизации обесценивается пугающей свободой. Свободой мысли, поступка. Ибо эта свобода, не будучи вписана в парадигму культуры, представляя собой не своеобразную экологическую нишу цивилизации, а самый мир, эта свобода деэстетизируется и теряет свой смысл и значение. Это свидетельствует о том, что «детскость» лирического героя В. Симановича носит характер культурного явления и осуществляется в рамках все той же культуры. «Детскость» его лирического героя – эстетическая категория, отрефлектированная «взрослым» самосознанием поэта. Особенность её «утилитарного» использования – показатель кризиса его самосознания. Лирический герой неотъемлемая часть «взрослого» мира; поэтому его стремление к «детскости» обращено против самого себя, своего собственного «Я».
Опасность этой ситуации В. Симанович в своих стихах пытается нейтрализовать, вводя для разрешения этой задачи линию актуального времени. Это временная линия создает хрупкое равновесие между двумя противонаправленными потоками «механического» и «мифологического» времени, которые воздействуют на лирического героя. «Актуальное» время – это нуль движения, единица ожидания движения, с формальной точки зрения лишено примет времени. Однако это состояние, выжидание ощущается поэтом как подвижная структура, поэтому и осознается как время. Оно не тождественно ни «механическому» времени, ни «мифологическому», поскольку не имеет собственных четких пространственно-временных определений. Эффект движения «актуального» времени поэт достигает назначением лирическому герою различных ролей, приятием героем «масок», дающих иллюзию определенного пространственно-временного развития.
Ради сохранения кризисной цельности сознания, пытаясь уберечь его от распада, неизбежного в условиях современного многомерного эйнштейновского мира, как это происходит с героем В. Хазизова, лирический герой В. Симановича готов принять на себя любую роль, даже если она грозит отказом от личностной свободы. С другой стороны, лирический герой добровольно замыкается в самом себе, «огораживается» отовсюду; все, что оказывается не «Я», не имеет доступа в его сознание, не осмысляется и воспринимается в лучшем случае как болезненная реакция «Я» на окружающий мир. «Ад – это другие» (Ж.-П. Сартр).
Выводы
Стихи В. Хазизова и В. Симановича дают представление о 2-х различных типах мироощущения современного поэта. Сам того не ведая еще – почему, я вдруг поймал себя на слове, заметил, что обобщаю свои умозаключения о литераторах, отмеченных узнаваемой поэтической индивидуальностью, словно речь идет об одном собирательном образе поэта. Насколько возможен такой подход? Есть ли в нем рациональное зерно, или это очередной эссеистический штамп?
Как и В. Симанович, В. Хазизов пишет лирику, однако общее жанровое пристрастие поэтов в случае с ним имеет интереснейшую особенность. Лирика, по определению Аристотеля, жанр монологической речи, в котором «подражающий (поэт) остается самим собой, не изменяя лица». Стилистически единый (и единственный) «голос» лирического героя в стихах В. Хазизова, как ни странно, озвучивается хоровым многоголосьем, «партии» в котором состоят в непростых взаимоотношениях друг с другом, занимают неопределенные в ценностном отношении позиции. То звучат в унисон друг другу уверенным «Мы», то противопоставляются личностным «Я» и уже будто бы цельным «Мы», а то и вовсе сбиваются на нестройное бормотание. Единовременность же осуществления этого многоголосья, композиционно организованного как внутренний диалог, придает каждому из них характер разговора с самим собой. Как видим, у В. Хазизова не вырисовывается ни аристотелево «неизменное лицо» поэта, ни «Достоевская» полифония М.М. Бахтина. И это притом, что поэт находится в «силовых полях» лирического жанра и полифонии, по контуру «совпадающих» друг с другом, но обратных по «заряду». Происходит двойной сдвиг: с одной стороны, претерпевает изменения жанровая сущность стихов, с другой – происходит трансформация полифонии в «додекакофонию». По принадлежности целостный «голос» лирического героя расщепляется на множество других «голосов», имеющих тенденцию путем деления размножаться до бесконечности. Ни один из них не превалирует над остальными, они звучат все разом, без соблюдения «ладовых» связей.
Нечего и говорить, мировоззренчески цельная картина мира у лирического героя В. Хазизова невозможна даже как утопия, как запрятанная в глубины подсознания рефлекторная жажда существовать. Суицидально-опрощенческий мотив отказа от культуры и цивилизации, который чуть громче и навязчивее других у поэта, мало что меняет. Неудовлетворенность лирического героя помимо него заданными структурами своего сознания влечет за собой отказ – невозможность отождествления личностного «Я» с предлагаемыми социально-ролевыми функциями современного человека. Для него мир представляет большую ценность, чем скомпрометировавшая себя личность; поэтому предпочтительнее распасться на «первоэлементы» (например, ветер) действительности, чтобы войти целиком в химико-биологический состав природы, обрести жуткую гармонию с ее стихиями.
Стихи В. Симановича – «чистая» лирика, словно пример из учебника «Введение в литературоведение». Все сомнения его лирического героя, душевные метания из стороны в сторону не подтачивают сокровенной сущности личностного «Я». Калейдоскопическая действительность ставит перед ним необходимость каждодневной мимикрии, смены одной «маски» на лице – другой. Это постоянное рассыпание на мгновение «сложившейся картинки», которое угадывается за манипуляциями рук лирического героя, тянущихся за реквизитом, говорит о неспособности осмыслить действительность, может статься, действительно потерявшей какой-либо смысл. Даже с хазизовской химико-биологической точки зрения. Именно поэтому В. Симанович, стараясь не поддаться разрушительной силе природного мира, не отвлекается на детальное его описание, воспроизводя в системе тривиальной образности, закрепившей действительность в устойчивом положении и предельно ясных смыслах. Условные, давно введенные образы – это самый настоящий «спасательный круг», а не традиция.
Мир слишком сложен, произволен, информационно засорен. И все это результат развития институтов культуры. У В. Симановича, идущего параллельно с В. Хазизовым, также прослеживается мотив отказа от культуры. Однако, если для В. Хазизова культура – в первую очередь атрибут человеческого сознания, то для В. Симановича – внешний признак окружающего мира. Поэтому номинальное неприятие культуры лирическим героем В. Симановича имеет прямо противоположное сущностное значение. Неложный эффект отказа от культуры достигается ее вторичным использованием, когда самая культура присваивается личностным «Я» и уже в качестве такового противостоит самой себе, воспринимаемой как мир вне «Я».
Подобное отношение к культуре амбивалентно: оно в такой же мере характеризуется приятием ее, как и отказом, но как формально-логические структуры «приятие» и «приятие-отказ» принципиально отличны друг от друга. «Детскость» лирического героя В. Симановича – это попытка обретения телесно-чувственной оболочки, как бы вычлененной из мира, обретающейся вне пространственно-временных отношений, взятой как конечное состояние человека. Что, разумеется, иллюзия; но творчески достаточно продуктивная иллюзия. Целостность сознания лирического героя дана В. Симановичем как альтернатива разъятой окружающей действительности. Она неизбежна. Но и неестественна. Отсюда беспрестанная искренняя озабоченность своим личностным «Я» и кукольно-маскарадный мирок, фальшивый и все же по-настоящему дорогой для его лирического героя. На стыке этих противоречивых чувств лирического героя – как результат их несовместимого сосуществования – и возникает особое обаяние поэзии В. Симановича.
Стихами В. Хазизова и В. Симановича представлены две крайние точки экстремума творческого сознания современного поэта. Не смотря на их существенное своеобычие, поиск путей духовного обновления, как мы видим, идёт в одном направлении – либо полный отказ от культуры, либо достаточно серьёзное по своему значению её усечение. Тем не менее, поэт перестаёт быть в культуре, игры в ней становятся играми с ней. Странными играми. Это весомое подтверждение реальности пресловутого «литературного процесса», принимая даже во внимание все многочисленные оговорки. Литература, как подброшенная монетка, призванная разрешить что-то важное, встала на ребро, вошла в длительное кризисное состояние. В этой мысли – ни новизны, ни оригинальности, вышеозначенных свойств не имеет, собственно говоря, даже фраза, констатирующая их отсутствие. Какова литература, таково и слово о ней, поэтому я и не знаю, на чём следует поставить точку. В сущности, не знаю, точку ли ставить, или ещё какой-либо знак. Поэтому ставлю их все сразу: .,?!()«» /-*_+:%;№
Категория: Печатная версия | Добавил: newkarfagen
Просмотров: 954 | Загрузок: 0 | Рейтинг: 5.0/1

Copyright MyCorp © 2017