Категории раздела

Электронная версия [128]
Печатная версия [31]

Поиск

Статистика





Понедельник, 26.06.2017, 20:19
| RSS
Главная
Публикации


Главная » Файлы » Электронная версия

Михаил Ягнаков. Куда подевался мой преданный фэн?
14.04.2012, 13:05
Куда подевался мой преданный фэн?






 

    ***

    Если что и интересно,

    так это то, до чего не дотянешься,

    даже усевшись в межгалактическую ракету.

    

    В одних вещах разочаровался,

    потому что долго их не имел;

    в других –

    потому что долго только они и были.

    

    Видимо, дело не в вещах.

    

    Тогда почему только о них думаю,

    как будто все иное, что ни возьми, недействительно?

    

    Разумеется, дело не в вещах.

    

    Правда, все иное, что ни возьми, в самом деле, недействительно.

    

    Однажды приходишь к выводу,

    что, в сущности, никуда и не мог прийти;

    «идти» – это в каком-то другом смысле,

    «идти» – это, так сказать, поэзия.

    

    Что поделаешь, в жизни поэзии больше,

    чем в иных стихах.

    

    Конечно, можно всплакнуть,

    что идти с самого начала было некуда.

    

    Плачу, схожу с ума.

    

    Слезы высохли, умом не тронулся.

    

    Идти некуда, и с этим нужно теперь что-то делать.

    

    Возможно, с этим делать ничего не надо.

    Возможно, с этим вообще ничего не поделаешь.

    Возможно, «делать» – ничего не обозначает.

    Возможно, «делать» – это, так сказать, поэзия.

    

    Думать о том, что никогда не попадет в руки,

    говоря метафорически,

    идти, не сходя с места.

    

    Но вещи, в которых разочаровался,

    дают о себе знать:

    те, которых не имел, стали доступны,

    те, что были, теперь принадлежат другим;

    в худшем случае –

    лежат в земле,

    обреченные периоду своего распада;

    тем не менее, они и нас с тобой переживут.

    

    Да, стоял на месте, заглядывая ненадолго туда и сюда,

    изображал вывод из неизвестных никому обстоятельств

    и, наконец, увидел,

    что все-таки к чему-то пришел.

    

    Что сказать по этому поводу – не знаю.

    

    Вероятно, всему виной недостаточный запас слов.

    Вероятно, об этом нечего сказать.

    Вероятно, это и не предполагает речи.

    Вероятно, «пришел» обозначает именно то, что обозначает.

    Вероятно, «пришел» – это совсем не поэзия.

    

    Что поделаешь, так бывает:

    в иных стихах совсем нет поэзии.

    Не то, что в жизни.

    

    

    

    

    ***

    …верую, Господи,

    тому, что говорит Твой великий пророк,

    но, если возможно, сделай так,

    чтобы и Ты, и я

    это знал.

    Дунс Скот


    Это притча,

    не менее, чем притча.

    Значит, каждый волен понимать, как хочет.

    Можно даже анагогически.

    Оставшиеся тридцать два способа тоже подойдут.

    

    Господин Бог интересуется:

    а куда подевался мой преданный фэн,

    что-то давно я его не видел?..

    В самом деле – интересно!..

    

    Есть мнение, что господин Бог вполне информированный субъект,

    так что от него трудно ожидать подобного вопроса.

    Так и есть: он много слышал о своем фэне;

    проблема в том, что все говорят по-разному;

    не знаешь, кому верить.

    

    Бандиты (явились на исповедь с докладной):

    было дело, взяли;

    папа раскошелится, небось, не обеднеет;

    нам доллары, вам сына,

    живого и невредимого.

    «Живого и невредимого» –

    и вправду лишнее;

    совесть мучает;

    мучает,

    понимаешь,

    падла.

    

    Жена – бандитам (на стрелке):

    тоже мне – муж!..

    ни одной юбки, – ну, ни одной!

    Что с папы возьмете – ваше;

    только мне он… он… мне…

    

    Любовница – бандитам (тоже на стрелке):

    говорил, с женой не разведется;

    а я-то, дура, дура;

    девушки ведь мечтают выйти замуж;

    сволочь.

    

    Партнер по бизнесу (все тем же бандитам):

    <…>

    

    Конкурент (им же):

    <…>

    

    Над крышей в ночном воздухе мерцает общая заинтересованность.

    

    Крыша оперативно проводит встречу с подшефной ОПГ;

    они с уличных лет знают друг друга по кликухам,

    а некоторые еще и дружат семьями.

    Тем более

    у них была перспектива улучшить показатели по раскрываемости.

    А это, согласитесь, немаловажно.

    

    Верный фэн господина Бога,

    жертва организованной преступной группировки,

    неверный муж, безответственный любовник,

    ненадежный партнер, недобросовестный конкурент,

    спесивый клиент ментовской крыши,

    сын отца (что и так понятно) сам себе (думает):

    

    Как ты был прав, Боже, даже не представляешь:

    вот моя жена и я сплю с другой;

    вот любовница и другие семейные обязанности;

    партнера кинул, конкурента сделал,

    вот;

    вот я, и менты с бандитами ударили по рукам,

    и говорили наперебой:

    – А помнишь…

    – А помнишь…

    Невинные, как дети.

    И все это мое.

    Я не достоин всего этого, Боже!

    Мне остается только похитить это тело

    и потребовать нереальный выкуп,

    а еще лучше – замочить;

    Мое;

    потому что я был собой.

    Ты прав, внáтури:

    «Вот, хорошо получилось!»

    

    А на стреле его уже дожидаются бандиты;

    у него к ним –

    деловое предложение.

    

    Всякий, как может,

    стремится к счастью.

    Что ни говори,

    а в последовательности и целеустремленности

    не откажешь ни тому, ни этому.

    Иначе не объяснить,

    отчего господин Бог так пристально вглядывается в наши лица,

    почему он напрягает свой слух и снисходит до нашего лепета,

    с какой стати он по-отечески приглаживает наши волосы

    (дабы мы могли предстать друг перед другом в приличном виде).

    

    Короче, все более или менее удовлетворенны.

    Даже папа;

    единственного, сказал, чего буду добиваться, –

    торжества правосудия.

    Правосудие восторжествовало

    (смотри обвинительный приговор),

    несмотря на сомнения газетчиков

    (кстати, они тоже не остались в накладе;

    их вполне удовлетворило собственное сомнение).

    

    Господин Бог машет руками:

    мол, и он испытывает сходные чувства.

    Только брови его по-прежнему слегка нахмурены.

    Видно, озабоченность еще не совсем сошла на нет:

    хотелось бы, говорит, все-таки разок на него взглянуть,

    узнать, куда он подевался;

    так, интересно…

    

    Да, это притча.

    Не менее, чем притча, да.

    И я понимаю ее так, как хочу.

    Может быть, даже каким-нибудь способом.

    Если оставшиеся тридцать два способа не подходят.

    

    В книге академика Бориса Раушенбаха сказано,

    что зрительная картинка выстраивается головным мозгом;

    им мы и видим то, на что смотрим.

    И, следовательно, есть так:

    мало ли, что ты видел или слышал;

    проблема в том, что это ничего не меняет.

    Узнаешь, если никто не потребует в это еще и верить.

    

    Это отнюдь не конец,

    конец – вот:

    

    Мчится поезд,

    локомотив свистит, приближаясь к семафору;

    сумка с долларами летит во мглу;

    между двумя глухими станциями она плюхается на землю;

    люди сведущие полагают, что где-то поблизости и надо искать того,

    о ком здесь столько уже было сказано,

    в том числе и им самим.

    

    Это место во мгле,

    небольшое пространство между двумя глухими станциями,

    вероятно, вход в иное измерение.

    

    Впрочем, это с какой стороны посмотреть;

    возможно, мы сами – другое измерение.

    

    

    ***

    …поймет, что религиозный человек

    должен плясать часами без продыха

    и быть хорошим танцором, как царь Давид.

    Виктор Ерофеев


    

    Мы не были. Кто – как, а я знаю,

    знаю умысел, заповедавший нам не быть.

    

    Стояли хибары, какие-то – вполне основательные,

    встречались и покосившиеся.

    Теперь там витрины, чем-то торгуют,

    не знаю, я проезжаю мимо на маршрутке.

    Пробки, линию надо расширять,

    да где там – семь этажей;

    до скончания века, может, и не простоят,

    но лепет младенческой речи китайцев застанут,

    это точно.

    

    Уже и сам забыл, что тут было.

    Вспомнить нечего;

    извините, доктор, я родился гораздо позже.

    Что было дальше, никто не знает.

    Ничего, кроме раздражения, словно начитался Витрувия;

    снобизм записного театрала на очередную «Чайку», –

    зажал пальцами нос,

    будто эта мертвая птица до сих пор лежит на сцене;

    лежит в виде реквизита.

    

    Говорят, стало лучше;

    правда, гастролирующий искусствовед жаловался на убожество современной архитектуры.

    Мне сравнить не с чем;

    я вообще не об этом.

    Хибарки – так, по привычке объяснять свои ощущения.

    Люди когда-то завелись, как трупные черви;

    слава Богу, жизнь со временем, действительно, стала лучше,

    слава Богу, мы, наконец, стали людьми;

    и, наконец, во мне возникло это ощущение.

    

    Взгляд блуждает, как собака под дождем,

    ищет оставленные им метки;

    метки, которые смыла вода;

    метки, которые он не оставлял;

    метки, которые всего лишь слово из грустной песни.

    

    Это и выводит из себя;

    пусть бы горизонт размазал его, как масло на хлебе,

    словно вышел на полустанке, где только поля,

    где и вправду ничего нет.

    Ничего нет;

    только плетется набитая под завязку маршрутка

    сквозь теснину новостроек.

    

    Бессмысленности гораздо меньше, чем кажется;

    проще говоря, голова идет кругом от избытка смысла.

    Не веришь?

    Взгляни в окно.

    Гляди.

    Нас нет; ибо таков замысел.

    

    Мир таков, каким ты его видишь, и ты просто болен;

    Нет, не так;

    дай-ка я лучше станцую тебе танец джамп,

    настоящий Russian Dance;

    он и расставит все по местам;

    расставит так,

    что ты поймешь нелепость своих слов.

    

    «Какой, к черту, дьявол, –

    слышу я наждачный голос из динамиков маршрутки

    и с грехом пополам перевожу с английского, –

    Это бог бухой!»

    Это он так пел;

    а я думаю по-другому;

    я думаю на другом языке;

    я думаю только тогда, когда нужно прикусить язык.

    

    Не набил еще руку,

    как с этой штукой обращаться, –

    вот что такое кровь.

    Эволюция бритвенных приборов убеждает в том,

    что опасная бритва способна порезать только тебя самого,

    сколько не полосуй ею прохожих.

    Она есть, а нас – нет;

    в этом сходство мужчин и женщин,

    а не в бритье щек и ляжек, друг.

    Ты не правильно понял, друг:

    то-то и оно, что даже плоть наша – не просто так;

    она есть; а нас – нет.

    

    Таков умысел: чтобы нас не было.

    Красота спасет мир, а некрасивость – убьет;

    а нас как не было,

    так и не будет.

    

    Один отшельник, возможно, даже признанный Церковью,

    пытался, да так и не смог обосноваться в обители;

    вернулся к диким быкам, своим прежним товарищам;

    с ними он рыскал в поисках подножного корма;

    может, он один только и был –

    среди нас, обреченных участи не быть.

    Он снова стал на четвереньки,

    неспешно жевал траву,

    иногда бросался на коров, по обыкновению вопя: «Етит твою мать!..»

    Подох на коровьем погосте, на груде мослов.

    

    Но это исключение, подтверждающее правило:

    нас нет, ибо таков умысел.
Категория: Электронная версия | Добавил: newkarfagen
Просмотров: 646 | Загрузок: 0 | Рейтинг: 5.0/2

Copyright MyCorp © 2017