Категории раздела

Электронная версия [128]
Печатная версия [31]

Поиск

Статистика





Среда, 26.07.2017, 15:35
| RSS
Главная
Публикации


Главная » Файлы » Электронная версия

Ирина Пылева. Это не я
16.09.2009, 12:33
Это не я
 
 
 
 
 
 
Все это опробовано на нас самих. Эту историю сделали мы сами. Историю о любви, чистой и доброй, трепетной и нежной, как сами облака, гонимые нетерпеливым ветерком, как бережливый зимний лед, сковавший Быструю воду.
Но лучше бы её просто не было. Она, как резкий запоздалый всплеск эмоций, который совсем некстати, если, конечно, вы не думаете что жизнь — это счастье.
~
—  И через боль придет к нам очищение, и через страдания мы понимаем, что живем, — так я говорила сидящей напротив меня женщине, которая была явно не совсем готова к виду моих серых сухих рук, мертвых истонченных волос. Я смотрела ей прямо в чайного цвета глубокие глаза своими, мутными, впалыми в уютный череп, заботливо обтянутый тонким пергаментом желто-серой кожи, тусклыми глазами, потерявшими надежду на то, что жизнь когда-нибудь станет долбанным счастьем. Продолжаю свою терапию:
— Так из человека вымоется всё. Потоком через душу, эта боль выбьет все плохое, как пыль из пледа. Она изменит сильного, поднимет его на новый уровень, сделав его сильнее. Как молодое дерево одевается твердой и грубой корой, сменяя нежную кожицу. Слабого это убьет, не оставив ему ни шанса на существование, ни одной капельки живительной силы, — для меня этот монолог  —  привычные слова. Я редко их меняю, потому что они подходят почти ко всем людям без исключения, ко всем ситуациям и событиям. Ко всем, кто когда-либо приходил ко мне для проведения моей терапии. Хотя, если бы вы меня увидели, предпочли бы, чтоб я даже и не начинала ничего говорить.
Женщина молчала. Она уже больше не плакала, потому что поняла свою силу надо мной, поняла мою слабость перед ней, поняла, что её жизнь — это просто праздник. Счастливая жизнь. Салюты и торты.
Это была высокая, стройная, идеальная женщина, от которой, как это часто случается, ушел муж. Звали её, кажется, Лидией. Строгий коричневый костюм, блестящие локоны темных волос, высокая шпилька. Я сразу поняла, что эта женщина не говорила никому о своих переживаниях, потому что все привыкли видеть её сильной и успешной. Но только мне она не побоялась рассказать обо всем, что было у неё в душе. То, что с ней произошло — самое обычное дело. От Лидии ушел муж. Сначала, вернее, до того, как она познакомилась сегодня со мной, идеальная женщина это помнила и переживала, плакала ночами и пила таблетки от давления, хотела умереть и пойти в гадалке-цыганке, потом никому ничего не говорила и снова плакала, потом снова хотела умереть, придумывала варианты мести и прощения и так до бесконечности. Муж унес с собой часть ее сердца. Лидия все время представляла, как он к ней вернется, как попросит прощения, как она простит его и нежно обнимет, как он будет целовать ее губы, думала, как вернуть его обратно, как она будет мудрой, когда будет прощать его и как он оценит ее мудрость и будет благодарен ей.
Теперь появился новый повод подумать. А может, даже поплакать ночами. Или сходить погадать, а может, выпить новое лекарство. Главное в происходящем то, что ей совершенно безразлично, о чем я говорю ей и о чем она мне рассказывала. Тут главное именно то, какая я сама. Именно я сама — её личная терапия. Единственное, чего она понимает, — то, что это уже не только я.
Теперь ей уже просто плевать на мужа, на его новую женщину, на то, как он вернется и попросит прощения. Как будет ее целовать, что будет врать, зачем и о чем. Теперь она думает, как бы деликатно намекнуть мне на то, что её единственное желание сейчас заставить меня закрыть свой ужасный рот, с ужасными деснами, вероятно, с ужасным запахом из него, к которому я уже привыкла за эти месяцы. Может, даже думает о том, чтобы не слишком меня обидеть. Она телепатирует мне: «Сеанс окончен! Окончен! Я все поняла! Отпустите меня. Жизнь сука прекрасна и я полностью довольна ею. Вы уродливы и я не могу больше смотреть на Вас».
Лидия ждет, когда я скажу: «Ваше дело выбирать, кем стать — сильной или слабой, подняться или упасть навсегда». Это было бы логичным завершением почти для каждого из людей. Но только не для меня. Поэтому я продолжаю.
— Не хотите ли чашку кофе? Я могу показать Вам свои фотографии. У меня их одна тысяча и три десятка миллионов, давайте изучим каждую, они все такие красивые, в прошлом я часто фотографировалась. Или посмотрим журналы и рекламу по телевизору, можем вместе посидеть в интернете, ходите что-нибудь испечем?
~
В определенный момент главное понять, что вся наша жизнь предполагает анализ, все наши мысли и переживания подвергают все вокруг циклу сравнения. Замкнутому кругу сравнения. Или нескольким кругам сравнения. Кому как больше нравится. Это у нас в крови. Это всем известный метод познания, который очень часто работает против нас самих, а иногда на нас.
«Пройди через все — пойми, на что ты способен в этом мире! Только сегодня, только у нас, звони прямо сейчас! Первому дозвонившемуся — скидка!»
К чему все это. Коротко говоря, ты никогда не поймешь, что многие твои беды — ерунда, пока тебе будет, чем питаться или что пить.  Или где спать. Или чем жить. Или пока ты можешь дышать. Об этом стоит помнить всегда, каждое утро, просыпаясь, говори себе: «Я счастливчик, потому что мне не больно дышать или смотреть». И если только жизнь изменится, как только придет что-то иное, наше понимание и наше собственное тело заставляет нас выбирать приоритеты. С этим ничего не поделаешь: круг сравнения замкнутый, гладкий и блестящий, как его не переверни. Это ровное скользкое и холодное кольцо из белого золота, оно так ласкает пальцы, когда они касаются его, а потом резко обжигает. Его можно потрогать, погреть ладошками, прочувствовать.  Суть моей терапии-сравнения предельно проста: до тех пор, пока ты не начинаешь чувствовать свой каждый вздох или глоток через мучительную боль, то не знаешь, что на самом деле важно и действительно больно. Потому отвлекаешься на мелочи.
Но если посмотреть со стороны на человека, действительно знающего о боли, так как его собственная шкура изранена и поедена настоящими бедами, притом эти самые беды не постеснялись быть написанными прямо на лице, то получается эффект терапии. Это моё личное изобретение. Выходит так, что если этого человека, то есть меня, послушать, потрогать, изучить и пожалеть, то появится возможность начать жить заново. Второй шанс.
Только у нас, звоните прямо сейчас! Сегодня и всегда со скидкой. Количество подарков ограничено сроком годности.
~
Как Вы понимаете, я начала заниматься терапией  не специально. Так получилось. Я делаю лишь то, что могу. Для остального руки уже не поднимаются, в прямом смысле.
Порой отсутствие логики и какого-либо объяснения поступков и происходящего приносит нам куда больше страдания и боли через непонимание происходящего или невозможность подвести под чем-то логическую черту, чем сами эти поступки и происходящие события. Ты постоянно анализируешь все, пропускаешь через себя, думая, что поймешь когда-нибудь то, что было непонятным сразу. Ничего не выходит, ты забываешь, но все равно периодически возвращаешься, начинаешь страдать по-новому, пропускаешь через себя все заново вновь и вновь, чтобы дать этому хоть какое-то объяснение. И снова ничего не получается. Сколько сил и времени на это уходит.
Мне повезло. В моей жизни все предельно логично и нужно будет сильно постараться, чтобы что-то усложнить. В один момент я вдруг поняла, что наполнена опустошающим содержанием до самых краев. И это теперь от меня мало зависит, данный факт необходимо было просто принять, потрогать, ощутить. Простая история. Я бы сказала, совершенно обыкновенная.
Проснулась однажды утром и почему-то сразу осознала, что мой организм явно решил избавиться от всех моих внутренностей. Исторгнуть их, как инородных. Была мысль свалить все на двенадцатилетний виски, потом на отравление. Вроде вчера была какая-то непонятная рыба, которая могла поспособствовать. Или не вчера? Или ее не было.
Но похмелье имеет свойство проходить, а отравление лечиться лекарствами. А то, что происходило со мной, не лечилось, не проходило, а просто засело. К рвотным спазмам внутри тебя, конечно, можно привыкнуть, но лучше не стоит.  Рассказываю это, чтобы всем стало понятно, почему я вообще пошла к этому доктору. Павлу Алексеевичу. Моему долбанному спасителю.
Сделав анализ крови, лимфы и всего остального, что только можно отщипнуть, высосать, откачать, срезать и поковырять, он сказал, что отравление неизлечимо, потому что это не отравление, потому что это инородная жизнь. Ого! Так и сказал.
— Нет, — поправился Павел Алексеевич, молодой совсем, кандидат медицинских наук, голубые глаза, светлые волосы, умный и добрый взгляд, — это не то, что Вы подумали, это не беременность, — и улыбнулся. Ах, какой доброй и светлой улыбкой он улыбнулся! Красивые белые зубы.
— Мой милый хороший добрый доктор! Вы порадуете меня? — застучало в висках.
— Это паразиты, — продолжал он, записывая данные о новом пациенте в новой истории болезни новой блестящей ручкой, — они живут в Вас.
— Ах вот оно что, — а как еще я могла реагировать.
Я представила, как какие-то жуткие зубастые червеобразные штуки ползают внутри моего тела, открывают свои пасти и поглощают мою кровь, моё мясо, мои ткани, и оставляют за собой маленькие тоннели. Отрезают меня своими маленькими остренькими ножиками по тоненькой полоске, моё собственное красное мясо. Из него начинает выступать кровь. И тонны отходов после них, из-за которых я и отравилась. Токсины. Маленькие токсичные кусачие сволочи.
— Павел Алексеевич, вы же меня вылечите? Вы же такой милый, такая улыбка, я вас почти люблю.
— Максимум через полгода они вас доедят, совершенно. Изнутри, — так сказал доктор. 
Ненавижу его. Он мог оставить мне хотя бы четвертинку того, что обычные люди считают надеждой.
От любви до ненависти один шаг.
В общем, теперь я живой труп и у меня есть общие черты с домиком для Барби. Единственные отличия, во мне нет розового диванчика, гаража, Кена и голубых мохноногих пони. Хотя, кто может с уверенностью это говорить, ведь что это за ползающие штуки, доктор и сам толком не знал, как их лечить не знал вообще никто. Я поблагодарила его, лучезарно улыбнулась и пошла домой. Длинными ногами отсчитывать свои полгода. Шаг за шагом. В такие моменты километры пути кажутся подарком. Это прямо противоположно запланированному количеству километров на тренажере, которые нужно пройти за час тренировки. Эти километры желнны, они как глоток свежего воздуха. Шаг за шагом. От любви до ненависти. Если измерять в метрах полученную информацию и оставшееся время, и того и другого оказывалось хоть и немного, но вполне прилично.
Кроме того, успокоившиеся сейчас паразиты, после какой-то пилюли, вот-вот должны были дать о себе знать. Милый доктор, улыбаясь, рекомендовал мне не есть сладкого, чтоб их не особо радовать и не плодить. Мой любимый славный доктор. Эти рекомендации были даны, словно он отдавал мне конверт с ребенком. Ребенком-паразитом. Не давайте ему сладкого, это может быть вредным для его зубиков, которые выросли еще до того, как он успел родиться, они выросли в первую очередь.
Любят сладкое. Паразиты-сладкоежки.
— Но они не заразные, — Павел Алексеевич писал своим фирменным почерком, который потом невозможно будет разобрать даже после очень качественного виски. Где же вы все, врачи, научились так непонятно писать, наверное, вас этому учат в специальных школах, а потом вы сдаете по этому зачет, я засмотрелась на то, как ручка двигалась и оставляла за собой тоненькую полосочку чернил.
— Тогда откуда они?
— Никто не знает ответа на этот вопрос, простите, — он взглянул на меня и лучезарно улыбнулся, хотелось выбить ему его лучезарные зубы, а заодно его милые, светящиеся добротой глаза. Сразу оба. Они меня слепили. По его словам выходило, что эти малыши во мне самообразовались.
Итак. Больше это была не я. Теперь это уже они во мне руководили. Я стала воспринимать их всерьез, ощущать их во мне. Пока шла, пыталась договориться с ними. Но, судя по тому, как все резко заболело внутри, договариваться червячки отказались, а упорно настаивали на полном порционе, а еще лучше, если это будет трехразовое питание со шведским столом, ведь им сказали, что все это входит в стоимость путевок.
— Спасибо за то, что вошли в наше положение, — скажут они. — Позволите нам брать ключи от крытого корта?
Конечно, мои дорогие, — отвечу я. И от бассейна тоже.
~
Так я стала сходить с ума. 
Когда пришла домой, съела всё, что только нашла в холодильнике. И остатки шоколадного торта с моего дня рождения. Желание клиента — для нас закон. Паразиты-сладкоежки. Теперь это не я, теперь это мы. Теперь это они. Как говорил один мой, теперь наш, знакомый ресторатор (да что уж греха таить, так говорят все новомодные самообразовавшиеся рестораторы и владельцы чего только можно), у нас не клиенты, у нас гости.
После моего ужина червячки вроде стихли. Болеть перестало.
Я вдруг представила в уме происходящее со мной. Ситуация стала понятной, как мозаика стеклышек в калейдоскопе, такой же четкой, как складывающиеся в рисунки падающие доминошки. Теперь во мне была ферма маленьких животных, моя фазенда. Тут главное вовремя задать корм скоту. А он обрадует тебя приплодом. Главное заботиться о моих новых жильцах, тогда они будут здоровенькими и довольными. Будут ходит важно и деловито, разговаривая на своем паразитском языке, заниматься своими паразитскими делами. А я буду ухаживать за ними нежно, трепетно и ласково. Может, тогда они изобретут  внутри меня атомную бомбу или полетят в космос, будут бороться за права чернокожих детей и даже женщин. Наверное, у них есть школы и детские садики, каждый день паразит-папа отвозит паразита-маму на работу, а детишек в садики, потом сам едет по делам. Когда еды в семье не хватает, он выходит с другими паразитами на митинг у здания Правительства и требует еды. Правительство — это я. Теперь я вся похожа на компьютерную игру-стратегию «Фараон», только никто не пишет вверху экрана что-то вроде «Народ считает вас богом», потому что народ считает меня мясом.
Полюби ближнего своего.
~
Через некоторое время они снова стали давать о себе знать! Ненасытные штуковины. Я стала пытаться с ними договариваться, как с собственными детьми:
— Вы слишком быстро размножаетесь, крошки, я вас не прокормлю, давайте чуть помедленнее, мы должны отслеживать демографическую ситуацию во мне, — они не слушались, злобно кусались, капризные микроскопические черви. Невидимые глазом бунтующие клопы. В какой-то момент я разозлилась и даже  решила для себя, что теперь совсем не буду есть. Если смогу.
Я привыкну, это ведь так просто. Я уже так делала, но тогда в голову являются странные образы, они туманят и заставляют концентрироваться на себе, можно ещё не спать, тогда мир вокруг совершенно преобразится. Странная мысль. Это мысль? Она моя? Главное не сойти с ума до того, как они примутся за мой мозг.
Мысль превратилась в мелодию и медленно улетела, куда-то растворилась, как капля гуаши в прозрачной банке с водой. Когда с кисточки в воду падает разноцветная вода, она делает вот так: «Пульк», не кап и не бульк. Почему-то именно так. Потихоньку.
Возьми кисточку, гуашь, банку с водой и капни в банку немного разведенной гуаши, синей. Теперь ты представляешь себе, куда деваются мои мысли. Когда краски в воде становится слишком много, её лучше поменять.
Так вот, в этот момент я решила, что не хочу больше есть, чтоб и им тоже было нечего есть. Чтоб они погибли хотя бы на короткий миг раньше меня. Одна сотая миллионной секу нды. И я буду довольна собой.
От любви до ненависти один шаг.
~
Уже стемнело. Я сидела на балконе и смотрела на огни проезжающих мимо машин. Свет отражался от мокрого асфальта, вся улица раздвоилась. Только что прошел ливень, а теперь просто капает дождик. И все залито светом: фары, фонари, окна многоэтажек, похоже на какой-то незнакомый никому мир, как будто озеро разлилось на дороге. Вернулся Андрей, почему-то поздно, ну и ладно. Подошел, обнял меня сзади и поцеловал в шею. Мы с ним вместе. Дружим, он даже думает иногда, что любит меня, ближнего своего. Наверное, мы скоро поженимся, вернее, мы даже назначили день свадьбы. Но это уже не я. Теперь он будет любить и паразитов-сладкоежек тоже. Теперь милый нас не двое. Теперь во мне новая жизнь, ты рад?
Теперь нас двое и три сотни миллионов, увеличивающихся в геометрической прогрессии. Вот так примерно я думала, глядя  на него. Поцелуй нас в носик, милый.
Откуда у меня взялся Андрей? В принципе все было, как у всех. Только мой личный самообман, встроенный в меня иноземной цивилизацией, мне сказал: «Нет! Такого нет больше ни у кого, у тебя самой такое впервые». Было странно, похоже на ту же гуашь, на которую можно смотреть с полминуты, пока она растворяется. Так же я смотрела и на то, как появлялся Андрей. Вернее, как он становился для меня важным.
В тот первый вечер, было очень жарко, жарко настолько, что люди прятались по своим домам и квартирам, в прохладе, а мы назло всем бродили по городу уже несколько часов подряд с момента нашего знакомства. Или нет, может, мы бродили целую жизнь? Было так жарко, что лед таял у меня на коже, дрожали губы, а он целовал мои плечи. Все в кучу. Все время спадала бретелька платья. Хотелось вечность, не хватало воздуха, время неслось, а я просила только об одном, чтоб это никогда не закончилось. Я помню, что его улыбка, первый взгляд, он все мне сказал, сказал, что мы вместе навсегда. В общем, все как у всех только со льдом. Все в кучу.
Потом вдруг: хватит! Тот вечер закончился, мы разъехались по домам, и я немного осеклась, пыталась остановить скатывающийся прямо на меня снежный ком. В общем, все как у всех.
Боялась. Это похоже на то, как что-то непонятное стучит в окно. Еще совсем робко, как будто его и нет совсем, сначала так всегда. Ты в таких ситуациях тоже боишься, я уверена.
Правильно боишься, сколько таких было их. Столько стучались, а где они все.
Понимаешь потом, что зря открыла, услышав странный стук? Нет, даже не так. Сразу не понимаешь. Есть только осознание того, что он уже внутри, новый вирус, прям с утра, уже жужжит у уха, как назойливый комар, и теперь будет с тобой, пока сам не решит выползти, прорывая живую ткань твоего почти мертвого изможденного тела, но это потом. А сейчас, давай открывай окно, сколько можно ему стучать, да будем нам счастье. Боишься, что устанет стучать и уйдет совсем, если не пустишь. Так именно и было! На самом деле, я только сейчас понимаю это. Главное тут то, что все это тебе нравится, и ему нравится. Более того, он чувствует тоже самое. И мне нравилось, это похоже на полет, хочется, чтоб полет длился вечность. Только вечность никто никому не предлагает. Её и так слишком мало, чтобы раскидываться.
Потом вдруг видишь, что он не уходит, хочешь его впустить, позволить подойти ближе, притронуться к тебе, завладеть мыслями твоими, потому что сама решила попасть внутрь него. А сначала у нас был тот жаркий летний вечер. И таял лед. Холодный, твердый, скользкий, но такой освежающий.
Где я увидела его? На улице? А он меня? Я уверенна, что я первая его увидела, решила подойти, решила спросить имя, решила, что он будет моим? Я в этом точно уверенна?
А он в чем уверен?
В следующий раз лучше будет завести себе пса.
Я думала иногда: «Зачем тебе это?» Тебе уже нравится, как твой пульс стучит в тебе по-новому. Ты спишь с ним рядом и понимаешь, что пытаешься дышать с ним хором, чтобы не разбудить его. Он придавил тебя рукой во сне, а ты решила, что крепко обнял.
Экспансия.
Со мной все, как у всех.
Он внутри. И так легко его понять. И так легко к нему прикоснуться. И он такой теплый рядом. И его очень больно потерять. С кем хором тогда я буду дышать? Не с кем. Придется перестать дышать.
А ведь так робко сначала стучался. Мы оба знали, что предстоит вторжение, оба его боялись, а что теперь? Как мы оба будем друг без друга? Что будем делать, как будем дышать, пить. Виски, ром, водку. Это паника на оккупированных территориях. Отступать некуда.
В Андрее мне нравится все: его глаза, волосы, руки. Мне нравится все. Это значит, что я люблю его с его недостатками. Даже то, как он когда-нибудь будет чесать когда-нибудь живот под майкой, вызовет во мне улыбку. Пока он так не делал, но я же знаю. И постоянно курит, много курит. Мне это безразлично, но он сам меня убедил, что на самом деле мне противно, как он курит. Ладно, противно, так противно.
— Лучше бы я завела себе пса, не кури тут!
Одни и те же книги, одна и та же музыка, те же картины, те же страны и города — пронеслись в нас одновременно, мы были на разных концах света до знакомства, а внутри нас все такое одинаковое и одновременно такое разное.
Я думаю, он шутит, когда говорит о других девушках, девочках, женщинах, дамочках. Потом он скажет мне: «Я же предупреждал», а я отвечу: «Да». Но это будет потом. Я не смогу его прогнать, он внутри, его не вылечить антибиотиками, его не вытащить ничем, пока он сам с силой не выдернет себя из меня. Если вообще выдернет. Только не это! Останься, ты мой. Я твоя. В каждом из нас хоть раз в жизни живут такие паразиты. И мы считаем, что это великое счастье.
В моей голове теперь все мысли звучат примерно в таком духе, они пытаются скрыться от паразитов, потому перемешаны безнадежно.
Экспансия.
И что теперь?
А что думает об этом он? А он вообще о чем-то думает? Что проносится в его глазах, когда он смотрит на меня, когда он проводит рукой по моим волосам, по плечу, по руке, по щеке, по мне, что проносится в его голове, на что это похоже. Что он думал, когда уходил, когда я уходила, когда мы уходили друг от друга после очередного свидания. Неизвестно и неважно.
А потом мы поняли, что жизнь друг без друга нереальна, её просто нет, и стали жить вместе.
Мы друг в друге. Я видела двойственный страх в его глазах. Он боится потерять меня, но и потерять во мне себя тоже боится, чтоб я не забрала его, он сам заберет меня. Потом будет думать, а зачем он это сделал. Но сама суть останется сутью. В итоге он уйдет.
А пока что мы обменялись друг другом.
Ром, водка. Виски стучат синхронно. Бьются в стакане, льдом о стенки, одинаково. Мы дышим разом и думаем, что это верно, единственно верно. Думаем, что такое последний раз, что раньше такого не было. Я забыла все, что было раньше, благодарна всем, кто был раньше, за то, что они ушли. А потом я, вероятно, буду благодарить его за то же самое. Мы одно, как паразиты слились со мной внутри меня.
Вдруг…
А потом буду думать, снова копать себя, снова бродить сама с собой, пытаясь разобраться, зачем открыла окно, что ожидала впустить, насколько и как глубоко и почему все получилось не так. Или так не у всех?
Что теперь. Нас двое: я, он, мои мысли, его мысли, мои привычки, его привычки, его голос, мой голос, наш голос. Теперь не я и он, теперь мы. И еще куча ползающих штучек во мне. Их мысли тоже. Это целая семья.
Мне самой не страшно? Что же я наделала, смысл было открывать окно новому и непознанному, столько сил и времени теперь проходят сквозь пальцы, протекают, разговоры, ссоры, прогулки, зачем. Постепенно вытеснила из себя своих друзей, но посмотри, вытеснил ли он. Это сделка, обменялись друг другом. Только зачем. Чего не хватало. Что появилось? Смысл жизни. Новый смысл жизни.
Тот ли он, а вдруг новый смысл помешает думать, разбудит, заставит проснуться.
Капля гуаши, все растворяется в воде. Когда краски в воде становится слишком много, её лучше поменять.
~
Все это пронеслось мимо меня или я произнесла это вслух?
~
Хотелось рассказать Андрею о том, что сегодня говорил мне Павел Алексеевич. Этот улыбающийся доктор, хотелось рассказать, как мне больно, что во мне происходит, как теперь я стану меняться. Все рассказать, чтоб он меня понял, обнял, пожалел. Погладил по голове и сказал: «Милая, оставшееся время мы проведем вместе, я смягчу твою боль, как смогу». Наверное, даже хотелось поплакать. Но это было нереально, что толку говорить о чем-то, если это не изменит того, что со мной. Что с нами. Я смалодушничала. Ах, как это похоже на меня, на тебя, на всех нас. Ты ведь тоже малодушничаешь? Признайся.
Потом позже я смогу ему все рассказать, мы даже что-нибудь вместе придумаем, вероятно. Например, в каком порядке уложить его вещи в чемодан, когда он решит от меня уйти. Но это потом, а пока, поцелуй меня, милый.
Вот так это было.
~
А сейчас Лидия, у которой не было больше мужа, уже уходила. Она стояла в дверях, пытаясь пояснить Андрею, что ей уже намного лучше, что вряд ли она сюда вернется, потому что зрелище ей предстало неожиданное и страшное. Он молчал и понимающе кивал. Мой любимый, равнодушный, славный, добрый. Я знаю, что ты сейчас ей скажешь.
— Вам пора уходить, — я читала его мысли. И пусть она даст тебе свой номер телефона на маленьком квадратике бумаги. Или на прямоугольчнике? Или ты уже знаешь её номер. Конечно, знаешь, ведь это ты её привел. Андрей находит людей для моей терапии. Вы поговорите в более приятной обстановке, а у нас уже следующий «пациент» на очереди.
~
Пришла девочка. Кирочка. Вот такое имя. Вообще, ей следовало бы плакать, потому что сюда многие приходят поплакать, – она улыбнулась; хотелось её испугать, я протянула ей руку – она пожала её. Вот сучка. Одно слово.
— Чаю? — отказалась. Брезгливая. Точно сучка.
Говорит, что ей плохо, потому что человек, которого она любит, вел себя нелогично. Неделю или две назад. (Три, четыре, пять — я иду искать) Говорил, что любит её, но у него есть другая. Говорил, что Кирочка – это его идеал, но есть другая девушка, которая ему очень нравится. Бросать он ту, другую, не собирается. Кирочка решила уйти сама, хоть и любила его, хоть и любит его до сих пор. Гордая. Сильная. Глупая?
— В итоге мы оба друг друга любим, но расстались из-за другой девушки, —  весело заключила она. В глазах заиграли миллионы искорок.
— В общем-то, да, логики мало, — соглашусь с ней. «Идиоты какие-то, нашли проблему», — мелькнуло у меня в голове.
Кирочка курит и спокойно рассказывает. Ужасные, потрясающие, умные, глубокие глаза. Сучка. Говорит, что внутри пустота.
— Нет, милая, у тебя внутри не пустота, у тебя внутри сейчас дым отравляющих смол. Он тебя разъедает и наполняет, оседает в тебе. Как минимум. Лучше уж тебе бросить курить. Никогда не понимала людей, которые занимаются подобным медленным самоубийством. В мире так много возможностей умереть, к чему все усугублять.
Мне стало её жаль. У меня все совершенно наоборот. У меня все предельно просто и логично, внутри уж точно не пустота и не дым. Единственное, что не совсем хорошо, у меня нет диагноза. До сих пор. При вскрытии, может, поставят. С другой стороны, у неё ведь тоже нет диагноза? Или может, рассказать ей, что такое любовь? Рассказать, как фенилэтиленамин выработался её маленьким мозгом, когда она увидела своего будущего любимого? Как потом все это накрылось адреналином, как она была в состоянии эйфории от амфитамина? Все точно так же просто, как у всех. Наши тела не отличаются особенным разнообразием химических реакций, честно говоря, природа не отличается воображением. Она делала все предельно логичным и понятным. От этого становится скучно.
 
Это пронеслось мимо меня или я произнесла вслух?
Понимание того, что я перестаю отвечать за свои мысли, меня развеселило. Я смеюсь, она, кажется, начинает плакать. Нет, это дым попал в глаз. Плачет одним глазом. Сучка. Ей плохо, плохо, плохо. Плачь уже по-настоящему. Я перестаю слышать, что именно она говорит, а это значит, что сеанс окончен. Пора принимать лекарство.
— Да, детка, в мире много необычного, надеюсь, тебе уже легче? Следующий.
Не уходит. Настырная, не нравится она мне. Сидит, смотрит на меня, вроде как пытается меня понять. Совет: «Проглоти коробку иголок, тогда ты сможешь меня понять, только это все равно не то. Загони себе радиоактивный раствор в вену, тогда ты поймешь, что я на самом деле чувствую, когда кожа будет сдираться с тебя слоями, ты поймешь меня». Хотя, откуда мне знать. Может, и не поймет.
У меня закончились слова, которые я должна говорить.
— Ваша боль слишком ерундовая, мне скучно. Приходи завтра, расскажи мне что-нибудь пострашнее этого, например, как ты шла и видела горящий дом, а в нем плавящиеся и жарящиеся тела. Или что-то в этом духе. Сравни настоящую беду с твоей личной, это домашнее задание. Приходите завтра, за отдельную плату.
Говорит, придет.
— До свидания. Приготовьте мне горящий дом, я бы хотела на это посмотреть.
~
После того, как врач зачитал результат анализа моей крови, мало, что изменилось. (Моей крови?) Если только сладкоежек стало больше. Ещё Андрей стал удивляться, зачем я села вдруг на диету, стала быстро худеть. Вроде как, зачем тебе это все, милая? Новая мода. И до России докатился героиновый шик-блеск-красота-та-та-та. Забудьте о том, что такое попа и бедра. Забудьте все, что вы видели до сих пор.
— Ну а что, милый, надо же чем-то жертвовать ради новой красоты, — это я так пытаюсь шутить. Потом говорю ему правду, что я физически ощущаю, как во мне движутся стройные ряды клопов, как они строят колнии-поселения, роют во мне траншеи (может, у них идет война за то, кто будет населять желудок или за передел моего завтрака?), пишут свои законы, расстреливают своих преступников. Как все болит, как я не сплю ночами, как я хожу по дому, пока он спит. Добудь мне опиум. Морфий. Яд. Разорви меня на части, вытащи каждого из них индивидуально собственными пальцами, раздави, тогда я снова буду такой, как прежде. Мне осталось максимум полгода и даже меньше.
— Прости, милый. От любви до ненависти? Ведь это уже не я.
Он в шоке. С моего цинизма.
— Нет, — говорит, — я с тобой, это все равно ты, эти полгода наши. Я рядом.
Еще миллионы банальных фраз. И эта теплая улыбка. Как мило, мы дружим. Светлая, добрая, ласковая, яркая, родная, любимая улыбка. Дари мне её, дари мне её, дари мне её. Она моя. Поцелуй меня, милый. Я согласна с ним во всем, как всегда. Это оказался простой разговор, проще простого.
Где вас всех научили только так улыбаться? Наверное, ты просто еще не понимаешь под чем подписываешься.
— Налей мне водки со льдом, иначе мне невыносимо, — паразиты-алкоголики. У них, зеленых, родятся красные детки-мутанты. Из-за того, что я пью. Я пью, а они страдают, мы же с ними неотделимое целое.
Я продолжаю:
— Я пойму, если ты вдруг меня бросишь, тебе же надо двигаться? И мне надо.
Твой богатый, глубокий, упругий внутренний мир вдруг стал невероятно расшатанным. Тебе необходима порция яда, сваренного из какого-нибудь сложного для восприятия фильма, в котором жестоко переплетено все на свете. Отрави себя ядовитой картиной,  отрави себя общением с тем, кому ты не нужен. Отрави. Отрави. Отрави. Отрави и покалечь себя новой книгой, старой книгой, доброй сказкой со злым концом.
Тогда ощущения от выпитого останутся и до завтра. Останется похмелье, а если нет, можно будет снова отравить себя.
~
Дальше.
Вот сидит парень, мужчина. Тупо тряпка.
— Никита Анатольевич?
— Да.
От него ушла девочка, девушка, его женщина. К другу его друга, к его другу, к его бывшему другу, к его бывшему лучшему другу или к его бывшему другу его бывшего лучшего друга. Кажется, так он говорил. Да, примерно так он и говорил.
В общем, непоследовательная тряпка. Словно бы это все должно было меня тронуть до глубины души, поразить и удивить! Сделайте акцент на слове «лучший», а потом на слове «друг», а потом на слове «ушла». Мне стало невыносимо скучно даже смотреть на него. Это даже паразитов-сладкоежек не тронет и они не расплачутся своим громким разноголосьем на главной площади моего измученного тела. Не потому что они жестокие, просто им тоже стало скучно, еще немного и они разбредутся заниматься своими делами. Еще немного и они начнут требовать вернуть им деньги за купленные билеты.
~
Путник, узнай лучше для меня погоду на самом юге Италии, узнай для меня, сколько стоит тот дом с огромной стеклянной стеной с видом на Норвежское море в спальне, узнай, передай приветы деревьям и птицам. Звони, не забывай. Еще немного – и мне будет, что тебе поведать, ближнему своему, с любовью. From me to you.
~
Дальше. Никита Анатольевич говорит, что психотерапевт ему не смог помочь. Я ему верю. Мне жаль психотерапевта, потому что он не знает моих приемов. А я знаю, что в такое болото надо шарахнуть током, убить шоком. Предлагаю ему свежий мокко с сиропом шоко. Перебила его. Взрослый мужчина, в натертых до блеска воском туфлях, дорогих часах и изысканных запонках, которые так идеально подходят к булавке для идеального галстука, который подобран специально под эту рубашку, которая идеально сочетается с этим костюмом и натертыми до блеска туфлями из нежнейшей кожи. Как они меня раздражают, ваши туфли, вы бы только себе представили. Галстук в тон костюму, ко мне приходят только успешные внешне люди. Ведь все это цирковое представление, которое я показываю, стоит не малых денег, потому что он в своем роде эксклюзивный.
— Любите ли Вы барокко? Налить Вам коки? А я себе сока.
В точку. Он замолчал, за-мол-чал. Удивленно смотрит на меня. Не понимает, хочет ли он придумать рифму или попросить чего-нибудь покрепче предложенного. Я не говорю больше рифмами. Я говорю с небольшими паузами:
— Я могу вылечить любую душу, не спрашивая вашего желания, заставить все забыть.
— Трепещите! Ибо я посланник смерти! Демо-версия трупа. Это уже не я, — он моргает, но молчит, а я уже откровенно смеюсь над ним и над собой.
— Выключите свет и засуньте мне в голову свечу, все равно её скоро опустошат, как тыкву. Из-нут-ри.
— Да и что там думать, уважаемый, все мы шагаем по неизвестному пути, к известной нам всем цели. Мне же повезло хотя бы в том, что я могу измерить свой путь шагами, - в подтверждение своих слов я поднимаю над столом ногу, обутую в высоченные шпильки ярко-малинового цвета, — а вас ждет сюрприз. Хоть один в жизни! В конце Вашей замученной, скучной, успешной внешне жизни, Дедушка Мороз придет к вам. С косой. И бесплатно покажет кино. Вы хорошо вели себя, переходили дорогу на зеленый, слушались родителей и платили налоги? Так чего печалиться? — дальше следует улыбка. Как у того доброго врача Павла Алексеевича, который пришел ко мне с косой. Look at us but do not touch. Это своеобразная насмешка над it girls. Я очень своеобразная насмешка, я выражение чувства юмора всех голодных и обездоленных, только в туфлях Кристиан Лубутен. На мне изумительное колье, его мне подарил Андрей, это помогает ему не сосредотачиваться на моей жуткой внешности.
Эта фраза: «Так чего же печалиться?» — а потом — Улыбка!  Это мой личный опыт. Понимаете, если на тебя посмотрит длинноногий голубоглазый скелет-блондинка с кислотно-розовым лаком на ногтяж и такой же помадой на губах и скажет: «Встань и иди!» — сдается мне, вы вряд ли ей внемлете. А вот если скажет: «Так чего же печалиться?» — это совсем другое. Это заводит в тупик, Никита Анатольевич посмотрит и назовет минимум один повод для печали. И этот повод сидит перед ним, явно более печальный, чем все его самые печальные печали вместе взятые. Только мужчина и сам понимает, что я тут ни при чем. Я только  намекнула ему тихо и нежно, шепотом на ушко, наклонившись к нему близко-близко и касаясь губами его уха, так, что он даже бы смог возбудиться, не будь я таким чудовищем, это почти секс: «Не ной, тупой псих! Ты тут не один в этом мире! Сука, ты достал всех вокруг своей херней» .
Это не я, это мы все ему помогаем.
(продолжение)
Категория: Электронная версия | Добавил: newkarfagen
Просмотров: 919 | Загрузок: 0 | Рейтинг: 5.0/1

Copyright MyCorp © 2017