Категории раздела

Электронная версия [128]
Печатная версия [31]

Поиск

Статистика





Понедельник, 23.10.2017, 16:22
| RSS
Главная
Публикации


Главная » Файлы » Электронная версия

Евгений Петропавловский. Звезда над погостом
28.09.2011, 12:44
ЗВЕЗДА НАД ПОГОСТОМ




На Всесвятском погосте престарелый Парахин промышлял питательные вещества. Не в смысле каких-нибудь извращений или политического жеста, а просто для поддержания химических реакций внутри организма. Можно было, конечно, перебирать в мусорных бачках. Оно и ближе к дому, и спокойнее: никто тебе в ухо кричать не станет из-за памятника упившемуся солидолом матросу Григорию Пришибко, никто красным глазом не погонит, чтобы зубами скрипеть. Да и копаться из-под земли некому, обдирая ногтями гробовую обивку и призывая на помощь МЧС вместе с совокупными небесными силами. Но, во-первых, конкуренция между ветеранами труда имела размеры совершенного апокрифа, а во-вторых, престарелый Парахин до самых репрессий был председателем колхоза и теперь понимал, что пищевые отходы в качестве корма полагаются свиньям - потому капитализм в самое ближайшее время должен наложить на них свою лапу ради дополнительной прибыли.
Со стороны намеченная Парахиным продовольственная программа, а также место её выполнения могли показаться странными и преждевременными. Однако это лишь на первый взгляд. Разными дорогами влекут людей по миру их многочисленные заботы и надобности, но любые, даже самые замысловатые пути рано или поздно утыкаются в густое скопление памятников и могильных оград; тут уж не затаишься в сторонке, не отсидишься в укромном углу. К чему же оттягивать неминуемое? Тем более что укладываться в могилу престарелый Парахин не торопился, да и проведывать на погосте ему было некого. По вечерам он здесь ординарным образом собирал в капканах и ловушках поймавшихся за световой день крыс... Иную догонял ещё тяжёлым финским ножом - как в старые времена, в колонии усиленного режима.
Он употреблял животных на месте, чтобы не платить в трамвае за мешок багажного качества - ведь и сам находился в транспорте не как имя существительное, а в положении ординарного зайца. Поедаемые грызуны пищали, не сознавая закономерного круговорота веществ в природе, а отдельно взятые пробовали кусаться. Но безуспешно, поскольку их зубы против металлических мостов и коронок означали один смех.
Как-то раз ему повезло с большой дохлой собакой. Однако верно говорят, что счастье не ходит в одиночку. Так не тронутый пока посторонними запахами собачий труп был отобран у Парахина кладбищенским сторожем по фамилии Лошадиди. Который числился в милиции неустановленным некрофилом, однако пользовал не обязательно гуманоидов, а также всё удовлетворительное по размерам.
Если убрать из внимания незаконную склонность сторожа к соприкосновениям с мёртвым веществом, Лошадиди был, в сущности, человеком незлобивым. Потому, встречая старика, иногда говорил ему доброе слово. Что-нибудь не особенно сложное, но по-мужски ласковое - наподобие:
- А-а-а-а-а, это ты, трухлявый валенок, ещё живой… Когда на встречу с Марксом-Энельсом тронешься? Уже собираешься или пока ещё тут побудешь?
Или:
- Приветствую резерв Армагеддона! Всё коптишь воздух своим испарением, атмосферу отравляешь? Ну-ну, живи пока, терзай крысячью породу. Как помрёшь - они тебя, сиромаху, всё равно раньше меня обнаружат и назад сожрут!
Иногда, пребывая в положительном расположении духа, сторож Лошадиди мог даже уделить минуту-другую для полезного - как ему казалось - совета:
- Зряшно злосчаствуешь, время теряешь. Не надейся из себя демонстрационную фигуру устроить: корреспонденты не придут сымать тебя для новостей. По телевизору щаз не в моде показывать одиночные голоданья. Как проституток отлавливают - вот это другое дело, это нынче киношников интересует почти в кажинной криминальной хронике! Но ты на проститутку не шибко-то похожий. Так что не мечтай напрасно, слава тебя здесь не дождётся!
Престарелый Парахин выслушивал любые его слова без лишних звуков со своей стороны. Проясняться с Лошадиди ему было не то, чтобы мерзостно, а просто ни к чему. Молчать же Парахину казалось привычным в разговоре с кем угодно. И он молчал. Лишь в целях самообороны свирепо выпучивал глазные яблоки навстречу сторожу. Тот, однако, не имел никаких твёрдых намерений, отчего на конкретном разговоре не настаивал и безответно удалялся по своим сиюмоментным вопросам служебного характера, выводя напоследок всегда одно и то же:
- Не любишь ты людей, старикан, ох не любишь…
Парахин при желании мог бы представить ему свою позицию на сей счёт. Но что такое желание? Оно вроде птицы: попробуй-ка высиди её из яйца да выпестуй малыми мошками и червячками, да научи летать и ловить крыльями восходящие воздушные потоки, чтобы взмывать к далёким облакам. А убить можно любую птицу одной наплевательской пулей, цена которой - копейка. И кому она потом нужна, дохлая и обсиженная мухами - всё равно ведь не воскресить её для прежней дружбы с небом… К тому же сторож Лошадиди сокрушался совершенно риторическим образом, а на самом деле не хуже Парахина представлял, что ничуть не обязательно любить или ненавидеть людей. Их можно просто не принимать в расчёт; так, словно они призраки, а ты - последний человек на Земле. Или наоборот.

***

Случались на погосте и женщины, хотя в основном живые. Придут, нагадят везде со своими спонсорами, понабьют бутылок, да когда ещё памятник-другой от лишней порнографии повалят. Если по темноте в куширях трусы и забудут, то всё равно без толку: на базаре их не продашь, старые-то, - на одном мыле стирка дороже обойдется, а ещё штопать, пропади они пропадом...
В общем, хватало беспокойства и разностатейного народа, от которого Парахин старался по возможности держаться подальше. Тем более что старик не любил вникать в посторонних людей, ибо редко находил в них что-нибудь хорошее. А плохого он представлял достаточно и внутри самого себя.
Раньше-то он глядел на человеческий фактор по-иному. В силу недостаточного возраста имел иллюзии и даже конфликтовал из-за своих твёрдых убеждений. Как, например, на магаданской пересылке, когда в коллективе его временных спутников жизни разгорелся спор о руководящей роли пролетариата в грядущем самоочищении власти; и Парахину - в упомянутую пору ещё далеко не престарелому - показалась очень неправильной реплика правого уклониста Афиногена Дристоцкого:
- ..А я лично разочаровался в пролетариате. Не нужна ему власть. Пролетарию достаточно, чтобы ему дали пожрать и бабу! Вот такой исторический материализм получается.
- Ошибаешься, товарищ, - сказал в тот день Парахин прискорбному уклонисту. - Из-за таких, как ты, демагогов, и оказались просранными наши кровные советские идеалы.
После чего как следует врезал Дристоцкому по харе.
Правда, настоящей драки не получилось, поскольку их быстро разняли. Однако на следующий день представился удобный случай настучать начальству на уклониста, чем Парахин не преминул воспользоваться с лёгким сердцем. Благодаря этому Афиногена Дристоцкого в скором времени отправили на пересуд и приговорили к высшей мере социальной защиты. А Парахин благополучно продолжил свою отсидку, которая была уже второй на его счету…
Много позже, наблюдая собственные невзгоды, он постепенно осознал, что толика правды присутствовала в мыслях аннулированного уклониста: выживать среди холода вселенной человек способен только сам по себе - пока для него не организуется достойное общество, о котором ещё рано даже грезить в счастливых снах голодного разума. Может, оттого по прошествии нескольких лет и не стал Парахин доносить на перековавшегося троцкиста Чмурбулиса, нашептавшего ему следующую догадку:
- В обществе так мало людей, желающих быть его членами, что из этих нежелальщиков, можно сказать, и состоит подлинное большинство и настоящее общество мыслящего мира, непререкаемого в своём противостоянии здравому смыслу, красоте и мягкотелому благодушию - понял, друг?
- Понял, - кивнул Парахин, хотя на самом деле не успел как следует переварить незаконную мысль троцкиста. Потому во избежание греха скорее ушёл подальше от неблагонадёжного Чмурбулиса... И долго ещё взбудораженно расхаживал взад-вперёд по бараку - пока это не надоело резавшимся в карты уркам, и они не зацыкали на Парахина:
- Э-эй, чучело краснопёрое, а ну-кась, сдрысни с глаз, не маячь, как привидение! А то голова, ёмана, через тебя уже кружится!
- Или мы щаз тебе швабру в руки вставим - и будешь нам всю ночь первомайскую демонстрацию с транспарантом изображать!
Парахин сделал вид, что успокоился; и с замороженным лицом улёгся на свою шконку. Однако ещё долго ворочал туда-сюда глазами под прикрытыми веками, плакал, не чувствуя слёз на своих щеках, и тасовал в уме прежние пошатнувшиеся понятия, пытаясь скрепить их в жёсткую конструкцию цитатами из первоисточников. Как ни старался Парахин, а конструкция всё равно получалась хлипкая, и он едва сдерживался, чтобы не заматюгаться. Но, помня о недремлющем уголовном элементе, с осторожностью производил наружу лишь едва слышные, тоньше шелеста простыни, разочарованные шорохи примерно такого содержания:
- Йо-о-опсть… не-е-ет, ну как же так… заради чего ж тогда всё… заради кого ж тогда мучительство это и народные жертвы… не-е-ет, не может быть такого… а всё одно, получается, так оно и есть, хотя и неправда… или правда, но другая, не настоящая… йо-о-опстить, никакого ума на такое понятие не достанет, за что ж это мне… куда ж это мне такое понятие…
И далее приблизительно в подобном духе.
Внутри Парахина полыхали гораздо более богатые комбинации слов, способные устрашить элементы живой природы любого мира, равно как и их предполагаемых создателей, независимо от классовой принадлежности первых и степени неправдоподобности вторых. Однако наболевшие выражения оставались замкнутыми в тесном пространстве его организма отчего жгли двойным огнём исключительно истерпевшееся нутро самого Парахина, И он не мог ничего с этим поделать.
Доверенная ему троцкистом Чмурбулисом мысль не испарилась и на следующий день. Наоборот, она крепко-накрепко залипла в мозг. И постепенно тютелька в тютельку совпала со всеми неопровержимыми резонами жизни. Куда было деваться? Некуда. Оставалось лишь принять её как фактическую истину.
Поскольку серчать на исторический процесс не имело смысла, Парахин с годами копил в уме общее раздражение на самого себя. И только когда он в достаточной мере состарился - приблизительно лет двадцать назад - это раздражение вдруг остановилось в своём недоброкачественном росте и переродилось в тихую отрешённость и терпеливо-всеядное созерцание мира. Возможно, именно благодаря упомянутому перерождению престарелый Парахин и сумел благополучно просуществовать настолько долго, что все вокруг удивлялись, затрудняясь вспомнить его возраст.
А он не удивлялся. Потому как одним из остаточных смыслов собственного существования предполагал ходить по старому погосту для демонстрации всем своим былым врагам и обидчикам, что они, мёртвые, давно сгнили под землёй, превратившись в труху, а он, невзирая на объективные трудности, продолжает здравствовать среди живой природы.

***

На протяжении всего прежнего существования среди людей Парахин подспудно, каким-то тайным внутренним нервом ощущал неопределённость своего положения в мире. И лишь на погосте он, наконец, утратил это ощущение. Ведь здесь уже никто никому не приносит по-настоящему дурных вестей, из тех, что в обычной жизни порой летят, обгоняя друг дружку, - только успевай в них вникать. Там, снаружи, слишком велики опасности, подстерегающие человека на каждом шагу. и любой, упускающий из своего ума непредсказуемость возможных угроз, рискует обречь себя если не на гибель, то, как минимум, на тюремное заключение и моральные муки… Нет, на погосте - совсем инакие дела; но уж точно не приключается внушительных внезапностей и досадных оказий, способных безнадёжно отравить мысли и надолго уронить настроение.
Правда, так устроено природой, что каждый плюс содержит в себе и некоторые минусы. Здесь упомянутый противовес был направлен внутрь престарелого Парахина, поскольку на погосте он острее, чем в прочих местах, понимал свою истекавшую подлинность. Хотя это нисколько не мешало ему глядеть мимо страхов пустого пространства. Со временем он всё чаще оставался ночевать на каком-нибудь надгробии, если стояла благоприятная погода. А затем и вовсе перестал возвращаться домой.
Тем не менее, привычка к осторожности глубоко просолила нутро Парахина и въелась во все его подсознательные органы. Оттого иногда он непроизвольным образом внезапно застывал посреди траектории своего движения и принимался чутко прослушивать близлежащую атмосферу, склоняя голову то в одну, то в другую сторону и вникая в звуки - не только слышимые, но и предполагаемые кажущимися… К счастью, примелькавшаяся реальность не спешила озадачивать его новыми впечатлениями. За исключением ничтожных пустяков - то в виде стаи гавкучих собак, коим, чтобы не приставали, было достаточно крикнуть: «А ну-к, фу-у отсюдова, кур-р-рвы!», а то в образе десятка обкурившихся парубков старшеклассного вида, однажды в глумливых выражениях потребовавших от старика немедленной педерастии и ещё каких-то заморских услуг нового века. Этим хватило единократного удара камнем по голове, чтобы они сочувственно столпились вокруг окровавленного товарища, полностью утратив о престарелом Парахине всякую память.

***

Каждое новое утро жизнь начиналась для старика без особенного интереса. Хотя скудость организма не мешала ему иметь мысли и беспрепятственно продолжаться любую последующую минуту вслед за предыдущей. Подобно самопроизвольному лучу невидимого из-за расстояния светила, которому не требуется ничьего вышестоящего одобрения для своего регулярного и независимого функционирования в соответствии со всеми диалектическими законами мироздания. Правда, мыслей у Парахина было не слишком много, и касались они исключительно ближайшего момента. В прочих же он не видел насущной необходимости, отчего, как правило, с лёгкостью отметал их в сторону.
Разве только иногда престарелому Парахину мечталось о чистой местности, где взгляду не мешали бы ни строения, ни транспортные средства, ни люди, ни электрические столбы, ни дороги, ни могильные ограды, ни памятники, ни даже естественным образом вытянувшиеся из корней к небу безответные стволы деревьев - а лишь высокая трава с благоговейным шелестом колебалась бы на свежем ветру. Очутившись в такой местности, Парахин, наверное, смог бы окончательно забыть о себе и спокойно умереть. Однако по старости и слабосилью добраться до вольного пышнотравья не представлялось возможным. Парахин понимал это; отчего продолжал привычной для всех тенью скитаться по неухоженному погосту. В спокойной заботе проверял он необходимые закоулки, освобождая из капканов и ловушек полудохлых крыс для своего питательного рациона и невольно подгоняя движение времени простой перестановкой собственного тела с место на место, из-за чего не прекращалось благотворное перемешивание воздуха с лучами солнца и взвешенными частицами всего остального.
Несколько раз его останавливал милицейский патруль:
- Пьяный? - дежурно принюхивались блюстители.
- Нынче не Первомай, чтобы водку употреблять на свежем воздухе! - всякоразово скалился в ответ престарелый Парахин. И готовно извлекал из внутреннего кармана паспорт с вложенной в него пожелтевшей справкой о реабилитации, имевшей густое пятно от чифиря аккурат посерёдке машинописного текста.
Блюстители нового порядка, тщательно просмотрев документацию, почтительно козыряли ветерану государственного обустройства. На том встречи с ними заканчивались.
Удовлетворяясь мелкокалиберными событиями сиюмоментного бытовращения, престарелый Парахин не волновался о потускневших идеях и утраченных смыслах. Поскольку помнил о больших общественных процессах, чьи векторы складываются друг с другом, не зная остановки, пусть и в стороне от него. Этого ему было довольно, ведь процессы важнее любого частного человека, невзирая на его заслуги и награды. Процессы подчинены строгим формулам, а личность способна ошибаться и путать божий дар с яичницей. Фигурально выражаясь, конечно, ибо ни бога, ни каких-либо иных мракобесных сил Парахин не признавал.
Так, в ясном сознании собственного права и исторического контекста, престарелый Парахин ходил на протяжении светового дня по погосту, совершая свои малозаметные дела. До тех пор, пока не приспевало время спать, похожее одновременно и на тихую смерть, и на загадку зарождения семени жизни внутри тёмной межпланетной утробы всего возможного в мире. С этим явлением Парахин бороться не мог; оттого в ночной период по естественной природной необходимости он, подобно прочим людям, превращался в заурядного неподвижного паразита с закрытыми глазами и отключённым умом.
Во сне Парахин иногда просматривал картины своего богатого на события прошлого; а порой по старой памяти встречался с призраком незнакомой девушки и вскармливал её вполне интимным, однако и достаточно идейным способом, дабы выпестовать из неё полноценную женщину счастливого будущего. Впрочем, в последние годы девушка являлась всё реже, постепенно сходя на нет. Намного чаще его посещали мёртвые видения без внятной моральной платформы и, соответственно, не приводившие к каким-либо выводам, а лишь бесцельно тратившие его время и нервы.
Наутро же, вернувшись в реальность, Парахин моментально преобразовывался и стремился максимально включиться в текущее движение биологических процессов, поскольку находиться на поверхности планеты впустую, без борьбы за существование, он давно отвык.

***

Как в любом другом месте, на погосте не обходилось без нелепостей. Например, одна случайная баба угодила в капкан перед еврейским склепом. Не сказать, чтобы очень Парахину стало жалко вещи, но дело даже не в деньгах, а просто - где, по нынешним временам, хороший капкан купишь. Проблема! Пришлось идти отмыкать. А эта коза, до сих пор утробно стонавшая и хлюпавшая носом с видом безнадёжно покалеченного животного, вдруг оклемалась, тремя движениями стащила со старика пиджак и разодрала на нём сорочку. Да ещё не постеснялась демонстрировать требовательным голосом своё намерениие:
- Я - несмотря на пораненную ногу - сколь живу, никогда ещё с привиденьем в телесной совокупности не была! А ну, покажь, где там у тебя всё остальное, пока менты не заявились!
- Обшибка вышла, я не для таких занятий здесь нахожусь, - только и успел бормотнуть престарелый Парахин полузадушенным от возмущения голосом.
Изымать чужой пиджак и тратить прежде времени ещё гожую сорочку насильница не имела никакого человеческого права. Тем более что разнуздаться от одежды Парахин пока умел самостоятельно. Просто это никоим образом не соответствовало его внутренней позиции на данный момент. Существовать же в порванной сорочке стало бы намного труднее, это старик прекрасно понимал после жестоких морозов в местах лишения разума и воли для ошибочных социальных групп.
А женщина между тем шумно назойничала, не собираясь унимать потребностей своего организма:
- Предъяви мужскую способность, чертило неповоротливое! - орала она. - Давай я помогу тебе хотя бы штаны расстебнуть, раз ты сам не дюже поторопляешься!
Злосчастная незнакомка близилась к закату и воняла привокзальной площадью. Отчасти она была похожа на химеру; но вместе с тем вся её лохматая фигура излучала любопытство и жажду утраченной способности к оплодотворению.
Со страху Парахин быстро потерял вразумительность: космос закружился перед ним, звёзды стали исчезать, и осталась из них лишь одна, еле видимая. Которой звездой и был он сам, престарелый Парахин, пульсировавший слабыми лучами сквозь разверзшуюся ему навстречу незримую сторону вселенной.
...Когда пространство вернуло ему себя, ничего уже не было. Кроме одинакового для всех чёрного неба.
В ту ночь по крысиной части приплодился на удивление большой улов… А потом пришёл сторож Лошадиди. Остановившись над кучей крысиных тушек, он поинтересовался отвлечённым голосом:
- А вообще хотел бы я знать: чего это ты, командир, себе пропитание такое нелёгкое выбрал? Как будто нет полегче способов!
- Гмык… - дёрнул в ответ кадыком престарелый Парахин, отрицая ненужную словесность и не желая сосредотачиваться внутри посторонней мысли.
- Может, грехи свои заедаешь, чтобы в святые протиснутья? - не унимался сторож, на которого по причине выпитой бутылки «Перцовой с мёдом» напало желание разобраться в каком-нибудь неопределённом моменте. - Лучше брось эту херомантию, батя. Ты ж ещё путёвый дед, тебя - ежели пообмыть да причепурить как следует, - наверное, можно даже взамуж отдать! А чего? Вот, знаешь, тёрлась тут старушка, Горчишникова по фамилии. Бывало, за ночь цельну гору цветов соберёт с могилок, а наутро ейный зять, Скрыбачевский, на мотоцикле с люлькой подкатывал: загрузятся - и айда на базар. Таку деньгу сумасшедшу заколачивали! То я к чему: говорят, недавно Горчишникова оженилась за кем-то. А матюгальник ейный ты б видел - чистое страхуило женского роду, спаси хос-с-споди!
Парахин не подал вида, но обиделся. Ему любой материальный достаток казался нечленораздельным и противным идеалу. Он не был по склонности ни убийцей, ни охотником за недоступными удовольствиями, а лишь складывал в свой организм бесхозные химические элементы. Чтобы поддерживать тепло, которое, может, ещё понадобится для костра грядущих катаклизмов. Правда, Парахин пока не видел новой руководящей линии, вдоль которой должно заполыхать общественное сознание. Однако твёрдо знал, что надо жить и верить в лучшее. Как в годы разброда и шатания, когда он командовал продотрядом, понимая, что центральную идею надо очищать от голодных на хлеб врагов. Или как в далёкой таёжной колонии, куда попал за головокружение от успехов - когда приходилось танцевать для уголовников в разрезанных снизу на манер женской юбки собственных трусах под звуки наигрываемых на расчёске «Интернационала», «По долинам и по взгорьям» и прочих несгибаемых мелодий канувшей в легенду эпохи... Теперь же он существовал без точки опоры, словно использованная по нужде устаревшая директива, порхающая на ледяном ветру в виде грязного бумажного листка стандартного канцелярского формата. Однако не прекращал надеяться, что хоть на закате своего возраста сумеет дождаться целенаправленных и общепонятных указаний для всех сразу, чтобы не топтать земную поверхность вхолостую. В значительной мере из-за этой надежды престарелый Парахин ещё не переставал дышать и старался поддерживать своё биополе в работоспособном состоянии.
Хотя, конечно, как любой избыточный годами человек, он по опыту знал, что далеко не все обещания жизни должны сбываться. Счастлив уже тот, для кого они благополучно осуществляются хотя бы наполовину; поскольку для многих эта величина до самой смерти нисколько не отклоняется от нуля. Оттого потребности свои всегда выгоднее тренировать в отрицательную сторону. И Парахин - отчасти, конечно, не по своей воле - уже давно притерпелся к такой тренировке, сожалея лишь о неспособности человеческого тела полностью отказаться от питания. Старик не стремился баловать излишествами свой организм, которому предстояло в скором времени исчезнуть, а просто обеспечивал его в силу необходимости и постепенно привыкал глядеть на него как на второстепенный предмет - хоть и одушевлённый, но временный и почти чужой.
Как бы там ни было, на погосте Парахину дышалось свободнее, чем в гуще кирпичных и бетонных построек, пожиравших горизонт и давивших на всякого обитателя своих тесных внутренностей, дабы поскорее избавиться от человеческого раздражителя. Здесь, в скорбной местности, горизонт так же, как и в других местах города, находился далеко за пределами поля зрения, но его видимое отсутствие не казалось столь неотступным и давящим, отчего о нём было легче забыть.

***

Иногда случались постные дни, когда престарелый Парахин брёл, едва переставляя хрустящие в суставах ноги, с тощим мешком на спине, весь зелёный от поноса. Какое уж тут может быть питание, когда чума или холера? С холерой, наверное, даже сам товарищ Троцкий жить бы не стал… Впрочем, беда всегда проходила мимо, и краткосрочная хвороба на следующий день благополучно рассасывалась в глубине его внутреннего мира.
Усматривать негатив в окружающих явлениях и людях - дело нехитрое. Поскольку он повсюду содержится в достаточном количестве. Однако - за исключением умеренного полоумия - на удивление мало негатива угадывалось Парахину в регулярно посещавшей погост печальной женщине по имени Светлана. Впервые старик увидел её, когда она явилась хоронить своего кота персидской породы, имевшего заурядную домохозяйскую кличку Росарио. Беда Светланы заключалась в том, что она придерживалась индуистского культа и, представляя себе переселение душ после смерти, верила, будто в грядущем перерождении ей уготовано стать кошкой. Оттого она холила и берегла Росарио как своего суженого для новой жизни. Но не уберегла. Гибель кота случилась на почве ревности, о чём безутешная от горя Светлана в минуту душевного порыва и поведала случайно подвернувшемуся Парахину.
Старик молча выслушал её рассказ. Который заключался в следующем. Дожидаясь своего нового воплощения в кошачьем обличье, женщина пока что имела прежние человеческие потребности и желала хотя бы иногда удовлетворять их посредством мужчины. Для этого она завела давно напрашивавшегося в любовники Матвея Эдуардовича Лишаёва. Каковой являлся по совместительству её непосредственным начальником в фирме, торговавшей бытовой техникой. Раз в неделю Матвей Эдуардович приезжал к Светлане в гости с цветами и шампанским, и они проводили вместе два-три часа к обоюдному удовлетворению. А Росарио, оказывается, тоже не желал терять время до наступления новой жизни и начал испытывать ревность уже в текущем своём существовании - вследствие чего в последний визит Матвея Эдуардовича дождался, пока тот, раздевшись, устроился сверху Светланы, и при первых же интимных движениях гостя с отчаянным рычанием вцепился когтями в незащищённые ягодицы Лишаёва… Глядя на ситуацию со стороны, не каждый сурово осудит Матвея Эдуардовича за то, что он, оторвав агрессора от своего тела, постарался защититься простым способом и выбросил кота из окна четырнадцатого этажа.
Следом за Росарио возмущённая Светлана спустила вон из квартиры и самого Лишаёва. Правда, не в окно, а по лестнице, но с покарябанным лицом и половиной одежды в руках. Только кота это, понятное дело, уже спасти не могло.
И теперь женщина пришла для похорон на погост с оставшейся от давно потерявшегося отца сапёрной лопаткой и мёртвым Росарио, застёгнутым на «молнию» в хозяйственной сумке. Прямо в этой сумке она его и закопала близ приметного дерева с кривым стволом. Потом поплакала-повздыхала, как полагается в подобных случаях; и проговорила предположительным тоном:
- Завтра Лишаёв наверняка меня уволит. Ну и пусть. Я всё равно не смогла бы находиться с ним рядом… Пока расчёт получу, постараюсь ему ещё покрасивее, чем в первый раз, харю раскровянить. А если ногтями до глаз доберусь, то ещё лучше.
Парахин снова ничего не сказал. Он слушал историю про кота из ординарного терпения, поскольку планировал дождаться момента, когда Светлана, наконец, станет развязывать кулёк с печеньем и конфетами, прихваченными ею из дому для поминок.
Вскоре он получил намеченное угощение и удалился, невзирая на просьбы женщины «поприсутствовать ещё», поскольку ей «будет немного легче, если рядом хоть одна живая душа».
Зато когда она покинула погост, престарелый Парахин незамедлительно воротился к свежему звериному холмику, выкопал сумку с котом и пустил Росарио в пищевой оборот. А в могилу вместо него прикопал трухлявое бревно.
Светлана, не зная о подмене, стала наведываться на место захоронения, чтобы поклоняться своему будущему возлюбленному. И даже иногда получала здесь оргазм на скорую руку, не смущаясь присутствия престарелого Парахина.
Была она женщиной крупных габаритов, поскольку любила вкусную жизнь и почти всегда находилась в процессе приёма пищи. На погост Светлана приносила шоколадные конфеты, орешки в сахаре, вафли, цукаты, рахат-лукум и прочие сласти. Которыми не забывала поделиться со стариком. А, уходя, просила с наполненными влагой глазами:
- Ты поглядывай, дедушка, чтобы собаки моего суженого не откопали, ладно?
- Уг-гум-м, - равнодушно выставлял Парахин в ответ нижнюю губу.
И этого им обоим было достаточно для того, чтобы сознавать друг друга в плавном течении дней.
Не сказать, чтобы престарелый Парахин стремился общаться со Светланой. Однако признавал её как факт - пусть и далёкий от совершенства, но вполне  действительный и склоняющийся к положительному знаку уже хотя бы тем, что не требовал затрат энергии на своё отрицание.
Прочие же личности, окружавшие старика, большей частью оказывались дрянь. Не только в общественном ракурсе, но и по всем прочим статьям. Особенно не любил он шабашников, орудовавших на погосте бригадами по три-четыре человека. Они пускали в торговый оборот бэушные золотые зубы и украшения для коллекционеров чужого скарба, а в медицину - скелеты на учебные пособия для студентов и школьников. Производство нехитрое, однако шум упомянутые шабашники производили непомерный, особенно с нетрезвых рук. Чуткие грызуны этого хамства не терпели и спешили спрятаться в свои потайные крысиные места, игнорируя охотничий процесс в течение последующих нескольких часов.
Если глядеть окрест внимательным глазом, то не хватило бы никаких цифр, чтобы перечислить незаконные факты, являвшиеся отрыжкой падения страны в капиталистическую пропасть…
В прежние времена Парахин не допустил бы многого. Не только здесь, но и в разных других местах. Смолоду он вообще старался бороться с любыми подворачивавшимися под горячую руку негативными явлениями, невзирая на их чрезмерное количество. Однако всему на свете существует предел.  Текущая загогулина заключалась в том, что Парахину недавно исполнилось сто четыре года, и ему теперь было легче считать собственный возраст, чем выкорчёвывать противоестественные мерзопакости и выправлять разнокалиберные отклонения недостаточного мира. Он даже вспоминать старался поменьше, понимая, что каждое воспоминание, как и всякую мысль, можно раздеть наголо, и тогда интереса в нём останется не более, чем в любом другом случайном векторе человеческого ума. Тратить силы на зряшные движения мозгового вещества - удел молодых. Престарелый Парахин сознавал это и берёг свой возраст от напрасной тщеты.
Единственная нужда, справлять которую он мешал пришлому люду - это поползновения к смертному самообслуживанию. По данному вопросу разнопричинно отчаявшиеся личности объявлялись на погосте почти каждый вечер: кто забрасывал на дерево верёвку с петлёй, а кто доставал из кармана бритвенное лезвие или ножик и принимался заголять вены на руках, дабы на скорый прикид сбросить с себя путы бренного бытовращения… Парахин с неизменным успехом перечёркивал планы несанкционированных пришлецов, внезапным образом выпучиваясь из сутемок и начиная как бы безадресно делиться философскими соображениями:
- Я тоже греха не боюсь, потому как верую в материальные основы. Но существовать на белом свете всё одно продолжаю, хоть иногда и противно глядеть на общую безобразность… А что, разве трудно человеку решить себя жизни? Совсем нет! И я запросто мог бы! Тогда все сразу сказали б: «Отак! Дураком жил, по-дураковски и перепрыгнул с этого света на тот!» А зачем мне оно, славословие таковское? Кому охота помереть клоуном, чтобы про него потом говорили: «Дурак!»… Нет, лично я до столькой степени себя обесточенным не считаю, чтобы заради чужого зубоскальства устраивать для своей личности окончательный геноцид!
Неизвестно, внимали его словам желавшие исчезнуть тоскливые личности или нет, однако дослушивать Парахина до конца никто не пытался. Все пугались незваного старообразного назидателя и скорым спортивным аллюром удалялись в места своего прежнего проживания, враз утратив решимость преждевременного прощания с естественным ходом событий.
Вышеупомянутым самоуничтожительным поползновениям престарелый Парахин препятствовал, разумеется, не под углом общечеловеческих соображений. Просто из любого незаконного покойника вытекало бы нашествие на погост милицейских элементов, а подобная возможность ему не улыбалась.
Правда, один раз Парахин допустил по данному вопросу досадный недогляд, случившийся летним днём, в размягчённое от зноя обеденное время, когда город своим внутренним обликом обычно напоминает огромную ёмкость, в которой для пущего навара настаивается питательный суп из пока ещё живого человеческого мяса, перемешанного с пикантной смесью из домов, автомобилей, казённых автобусно-трамвайно-троллейбусных излишеств, а также полусухой зелени деревьев и кустарников. В этот слабый час откуда ни возьмись появился в поле зрения Парахина невзрачный плюгавый дядька; бегом залетев на безлюдную центральную аллею погоста, он выхватил из-за пазухи большой кухонный нож и - с криком: «Прощай навсегда, Клавдия, раз ты такая безразборчивая проститутка!» - щедрым жестом распанахал себе брюхо с такой залихватской сноровкой, точно его много лет учили подобному японские самураи. В итоге престарелому Парахину осталось лишь припоздало глядеть, как на теле самореза расцветала кишками стремительная рана, будто неправдоподобный плотоядный цветок, до отвала нажравшийся жирных червей.
По счастью, милицейского дознавательства после означенного случая не последовало. Поскольку мужик оказался крепче среднеарифметического кандидата в нежильцы и кончился не сразу. Он поразмыслил немного и бросился дожидаться своей смерти на городские улицы, где - судя по звукам - ещё минут двадцать громогласно хулиганил, дрался и, кажется, бил витрины магазинов, пока не затих… Так неудачный момент наложился на благоприятное стечение обстоятельств, и на выходе ситуация возвратилась к нулю. От которого хоть и пользы не бывает, зато насчёт подвоха не приходится беспокоиться. Вполне достаточная причина, чтобы не огорчаться.

***

В силу необходимости усваивая встречные вещества и явления, престарелый Парахин, тем не менее, старался не перешагивать граней возможного. Так одним погожим летним утром к Парахину подскочил высокорослый бельмастый тип с лохматой рыжей шевелюрой и перевязанным пёстрой тесьмой газетным свёртком в руках. Вздрагивая от неясных внутренних соображений, он распахнул потрескавшийся рот и принялся беззвучно - не то задавать вопросы, не то ставить какие-то подозрительные задачи. Но Парахин, не поддавшись на провокацию, сразу отрицательно замахал на него пальцами:
- Даже не проси никакого ничего, мил человек! Я и сам не помню, где до завтрева должен находиться и в какую сторону иметь мысли, а ты от меня фактически неосуществляемого хочешь!
Незнакомец тогда напрягся ещё настоятельнее - аж глаза у него вылезли на щёки - и стал производить возмущённое сотрясение звуков сквозь запузырившуюся между губами нетерпеливую слюну:
- Хр-р-рыш! Бр-р-рыш! Пс-с-стрыкс-с-с! - и разное тому подобное, что без необходимой слуховой подготовки упомнить невозможно.
Однако Парахин, даже не подумав вникать в мудрёные для понимания формулировки, ни на грамм не сдвинулся со своей принципиальной позиции:
- Замолчь сейчас же! - твёрдо гаркнул он на провокатора. - А если хочешь со мной разговор иметь, то сначала покажь соответствующий документ!
Тут, предсказуемное дело, ничем не обоснованный бельмастый тип испугался грамотного отпора и мгновенно исчез среди густой листвы дикорастущих насаждений. А престарелый Парахин как ни в чём не бывало продолжил свою жизнедеятельность в прежнем режиме. И даже в мыслях не держал понимать что-либо об упомянутом происшествии. Не говоря уже о чувствах. Ведь если чувствовать все понятия и происшествия, то любому, даже сделанному из оружейной стали человеку не хватит никакого сердца, чтобы пропустить их через себя.
Бывали и другие инциденты слаборазличимого характера, но их совокупный градус оставался вполне терпимым. Единственным не сразу разрешившимся случаем оказалась невесть каким ветром занесённая на погост босоногая носатая бабка в чёрном богомольном платке. Которая сразу прилипла к Парахину с требованием:
- Исть хочу! Дай поисть!
Он даже на секунду замер от неожиданной наглости. А потом отмахнулся, вернувшись к самодостаточному движению по многократно исхоженному маршруту… Но впечатление лёгкости освобождения от непроизвольной бабки оказалось обманчивым. Он не замедлил это осознать, поскольку старая макитра и не подумала оставить его в покое. Она потянулась следом за Парахиным. И бродила за ним несколько дней, будто служебное животное, повторяя трескучим голосом:
- Хочу исть!
На второй день, поняв, что старуха не отвяжется, он дал ей корку хлеба. А потом и крысой поделился, благо наловилось их с избытком. Не хоронить же нахалку здесь собственногручно, если и впрямь откинет копыта с голодухи.
Вскоре после того на горизонте обрисовался сторож Лошадиди. Завидев Парахина с сопутствовавшей ему бабкой, он раскинул ладони в радостном жесте гражданского понимания:
- О-о-о! Это уже совсем другое дело. Вижу, ты починаешь делать успехи, дед: подходящую кандидатуру себе знайшёл! Таким темпом скоро и унуков для демографии нарожаете, бу-га-га-га-га-а-а!
Опорожнив мозг от шуточного настроения, он хотел шагать дальше. Но тут верная себе бабка, схватив сторожа за брючный ремень, потребовала:
- Хочу исть!
Это было ошибочное движение с её стороны. Потому как Лошадиди не только не имел благотворительных склонностей, но вдобавок с детства боялся любых посторонних требований. С перепугу он сшиб старуху наземь ударом кулака в лоб. И сбежал скорым шагом, дабы не впутаться во что-нибудь нечаянное.
Бабка через минуту после упомянутого удара оклемалась. И прилипла к Парахину пуще прежнего: куда он - туда и она. Приходилось харчевать оглоедку, чтобы не поднимала лишнего крика. Хотя он её особенно не баловал. Но старуха и этому радовалась. С признательным лицом семенила она следом за Парахиным и в знак дружбы рассказывала свою жизнь, вздыхая от воспоминаний:
- Чужая я здеся, чужая… Но ты не думай, я ить не всегда такою была, благодетель ты мой. Спервоначалу - ещё до войны с французами - когда меня сюдыть принесли с неба в образе космического семени, я такую красивущую стать имела - что ты! Стрелялися через мою красоту мущщины, да! Но к мущщинам у меня тогда не имелось антиресу. Зато жила барыней и ни в чём не знала недостатку. До самой Октябрьской революции, пропади она пропадом. А потом у меня всё как есть отобрали. По миру пустили большаки, до единой нитки ограбили. Да ишшо под горячу руку поизгалялися надо мной изверги, снасильничали гуртом. Опосля того родились у меня двое сыночков, на ум кривоватеньких. Они, как выросли, тоже меня сильничали по-родственному, окаянные. Но хоть покушать давали мамке, и на том спасибочки, не дали помереть голодной погибелью. А как у меня от них доченька народилась, то я им уже стала не нужная. Они себе донечку-то мою оставили в пользование, а меня, стало быть, выгнали вон. Сказали: «Ступай, маманя, кормись теперь самостоятельными способами. Нам в семье лишний рот не нужон. Мы должны жить экономически, потому как неизвестно, сколько ещё лет дожидать звездолёта с родимой планеты…»
Изо дня в день она рассказывала престарелому Парахину одно и то же и успела надоесть ему хуже пареной репы.
Он, правда, держался стойко и в разговоры с бабкой не вступал. Лишь от досады производил наружу замысловатые звуки. Которые¸ впрочем, не касались вразумительных материй, а колебали воздушное пространство просто так, сами для себя, не принимая в расчёт ни окружающую обстановку, ни даже самого Парахина, будто он имел к ним абсолютно случайное отношение.
Нереально определить заранее пути всех возможностей, но, по счастью, конец бабкиным приставаниям явился со стороны. Раз шагал Парахин, сопровождаемый приотставшей на несколько шагов нахлебницей, когда на погост ворвались несколько автомобилей иностранного производства, оснащённых проблесковыми маячками. Из автомобилей выскочили крепкие мужички в штатском, деловито-спокойные в своём уверенном превосходстве над невооружённым миром. И, схватив отчаянно завиризжавшую старуху, увезли её на своём скором транспорте в секретном направлении.
Ничего не понял Парахин, успевший схорониться за памятником цыганской танцовщице Оксане Трулалоевой. Уловил лишь отрывочные фразы о мутациях и паре нормальностей, имевшихся у бабки. Да ему понимать, в сущности, и не кортело. Главное, что лёгким способом избавили от захребетницы.
После того, как прилипчивую старуху изъяли из его жизни, Парахину вздохнулось поспокойнее. Не сказать, чтобы лишняя тень за спиной его слишком отягощала, однако видимый смысл в ней отсутствовал. Поэтому проще было лишить себя мыслей о ней, чем представлять своё движение по течению времени параллельным курсом с полоумной личностью чужеродного происхождения.
В любом случае терять бдительность престарелый Парахин не собирался. Без должной бдительности человек равен животному, это он чувствовал всей глубиной своего сознания, умудрённого перегибами и лишениями. А какой смысл становиться на один уровень с животными, чтобы тебя мог сожрать любой желающий? Никакого. Тогда и рождаться на свет не следовало.
Впрочем, подобное мнение Парахина вовсе не означало, что он отрицал животный мир огульным образом. В отличие от Лошадиди, полагавшего за лучшее скорее перевести всех представителей флоры и фауны в разряд неживой материи. Это проистекало не из душевной злобности или ещё каких искривлений характера, а из философских понятий сторожа. Который любил, схоронившись где-нибудь в укромном углу погоста, вникать в труды Бердяева, Фёдорова, Вернадского, Розанова и прочих углублённых мыслителей земли русской. Более всего сторожу нравились строгие установки Циолковского, чью затрёпанную, подклеенную малярным скотчем репринтную брошюру «Монизм вселенной» он почти всегда имел при себе. С упомянутой брошюрой Лошадиди однажды выскочил из-за тёмных кустов под яркое полуденное солнце, застав врасплох престарелого Парахина - и заорал от избытка понимания:
- Нет, ты только погляди, что пишет! Какой великий умище! Ты вникни как следует, я тебе сейчас прямо по писаному процитирую!
После этих слов, восторженно выгнув шею и кося взглядом в печатный текст, он принялся зачитывать из работы родителя русской космонавтики:
- Для мёртвых нет времени, и нельзя его считать. А так как воплощение неизбежно, ввиду всего сказанного и ввиду бесконечности времён, то все эти воплощения субъективно сливаются в одну субъективно-непрерывную прекрасную и нескончаемую жизнь. Какой же вывод в применении к человеку, животному и всякому атому, в какой бы обстановке он ни находился? С разрушением организма атом человека, его мозга или других частей тела (также со времени выхода атома из организма, что совершается много раз ещё при его жизни) попадает сначала в неорганическую обстановку. Вычисление показывает, что в среднем надо сотни миллионов лет, чтобы он снова воплотился. Это время проходит для него, как нуль. Его субъективно нет. Но население земли в такой промежуток времени совершенно преобразуется. Земной шар будет покрыт тогда только высшими формами жизни, и наш атом будет пользоваться только ими. Значит, смерть прекращает все страдания и дает, субъективно, немедленное счастье. Если времени, случайно, протекло гораздо больше - биллионы биллионов лет, то и это нисколько не хуже для атома. Земли уже нет, атом воплощается на другой планете или других обителях жизни, не менее прекрасных. Чрезвычайно мало вероятия, что атом воплотится на Земле через несколько сотен лет и потому войдёт в состав ещё не уничтоженных животных или несовершенного человека. Жизнь в растениях и низших существах не идёт в счет, как почти неощутимая. Жизнь в более высоких организмах подобна сну, а жизнь в высших животных, хотя и ужасна (с точки зрения человека), но субъективно несознательна. Корова, овца, лошадь или обезьяна не чувствуют её унижения, как не чувствует сейчас и человек унижения своей жизни. Но высшие существа смотрят на человека с сожалением, как мы на собак или крыс. Когда люди поверят в возможность, хотя и малую, жить в образе животных, то они более будут стараться ликвидировать мир животных. Это есть легкая угроза нам за нашу жестокость к низшим земным существам…»
Тут сторож прервал чтение, закрыл брошюру и, бережно засунув её себе в брюки, обратил лицо к Парахину:
- Видишь, старик, какая хитрая штуковина вытанцовывается! Оказывается, правильно ты крысячью породу поглощаешь ударными темпами! Нам вообще желательно в ближний срок изничтожить всё живое на планете, кроме себя самих! Чтобы в следующей жизни иметь полную вероятность воплотиться обратно в человечески облик! И я правильно покойникам наслаждение доставляю! Потому как они сейчас временно ничего не могут, но когда получат высшую форму жизни, то ещё спасибо мне скажут за своё удовольствие! А кто ж ещё им поможет, если не я?! Кто, если не мы с тобой, станет двигать время вперёд, да?!
Престарелый Парахин вместо ответов на вопросы и дальнейшего диспута о прошлом и будущем осторожными шагами пятился прочь от сторожа. А когда счёл расстояние достаточным для своей безопасности, развернулся и зашагал в зелёное пространство тихих мыслей и неторопливого времени.
Лошадиди, правда, ни на чём не настаивал. Позабыв обо всём, он недолгое время восхищённо хохотал. Затем упал наземь, вновь выхватил из брюк брошюру и принялся кататься с боку на бок, вздымая в воздух пыль и во весь голос зачитывая из работы Циолковского:
- Многочисленное население Земли будет усиленно размножаться, но право производить детей будут иметь только лучшие особи! Все будут иметь жён и счастливо жить с ними, но не все будут иметь детей! Таким образом, численность людей, дойдя до своего предела, не будет возрастать, но зато качество их будет непрерывно изменяться к лучшему! Естественный подбор заменится искусственным, причём наука и техника придут ему на помощь! Так пройдут тысячи лет, и вы тогда население не узнаете! Оно будет настолько же выше теперешнего человека, насколько последний выше какой-нибудь мартышки! Исчезнут из характера низшие животные инстинкты! Даже исчезнут унижающие нас половые акты и заменятся искусственным оплодотворением…
Голос Лошадиди разносился далеко над погостом, но Парахин его не слушал. Опыт жизни подсказывал старику, что ограничить население Земли возможно только вручную, проливая реки крови, и никакие половые акты здесь не имеют значения, даже если специальным декретом предписать всем охальничать с мертвецами.
Разумеется, престарелый Парахин не собирался излагать свою точку зрения шумногорлому сторожу; а просто двигался прочь от чуждого заблуждения. Он ощущал на своих плечах и спине материальное выражение солнечного тепла, и это было ему намного приятнее, чем рассуждения о малознакомых категориях непонятно чего.

***

Куда деваются материальные выражения тьмы и света - вопрос неясный; однако возникать они способны где угодно. Сейчас, с высоты прожитых лет, данный факт представлялся Парахину несомненным.
Впрочем, даже от случайных посетителей погоста (из тех, что заглядывали сюда по малой надобности или просто срезали дорогу, дабы не совершать крюк через несколько городских кварталов) света не исходило; лишь могилы в ночное время испускали невидимые лучи. Да и то далеко не все, а только некоторые - как правило, давно забытые, превратившиеся в едва различимые холмики, с бесхозным травостоем и мусором поверху, будто специально замаскированные от ненужного ока. Зачем были эти лучи, престарелый Парахин не ведал. Возможно, так проявляла себя пытавшаяся зарождаться далёкая жизнь грядущих времён, которая придёт на смену вымирающему человечеству. Зато мрак присутствовал в каждом живоходящем. Люди, наверное, и не подозревали, сколько в них содержалось темноты, густой и непререкаемой. А Парахин знал, потому что видел. И нисколько не удивлялся, ибо понимал, что деваться некуда, оттого бессмысленно тратиться на сомнения и прочие потуги; он давно привык жить среди мрака. Главное, что ни явные, ни тайные воплощения окружающей среды не лишали его необходимого минимума прожиточной способности. Это Парахина вполне удовлетворяло, и помышлять о большем он не предполагал.
Между тем время шло своей постепенной дорогой, не обращая ни на кого внимания и обещая среди прочих вероятностей сложиться в настоящую историческую правду. Это позволяло порой расслабиться... Иной раз лежит Парахин подле какого-нибудь покосившегося крестика и - как бы для физкультуры - держит одну из пойманных крыс за хвост над своим раскрытым ртом… Вот так подержит-подержит несколько минут, а потом медленно опускает животную единицу вниз.  Та пищит, дёргается в пустом воздухе и перебирает лапками безо всякого смысла; а после - цап его за железный зуб! Смешно. Зараза-то какая, а тоже существовать подольше стремится! И Парахин душевно смеётся, роняя свободные от предрассудков слёзы понимания. После чего неизменно заходится блаженным кашлем, отхаркивая коричневую мокроту из прокуренных бронхов. А затем, сыто обмякнув на ковре густой муравы, отдыхает, пока не набежит новая слюна для продолжения пищеварительного процесса…
В подобные минуты уединения и покоя даже некоторая смутная мелодия возникала в его уме… Вообще-то престарелый Парахин уже почти забыл времена своей воодушевлённой юности, когда весь мир для него звучал - то подобно радостной песне, вдохновлявшей на трудовые свершения, то как бодрый строевой марш, побуждавший к боевым подвигам. Однако отдохновение и сытость открывали в нём особый недолговременный слух - и старик, приплюснув глаза, начинал улавливать новую мелодию, вызывавшую ощущение забытого душевного удовольствия, прискорбного и сладостного одновременно. Призрачным эхом проникала в Парахина эта мелодия, не то давно забытая от прежних эпох, не то вновь рождавшаяся сама из себя по причине соответствующего настроения: тумтататамтарам… тумтарарампарам... И - барабан. И - труба. А потом - будто шашкой по шее, вот так: чвых! И снова - барабан… И - затихающе - труба-а-а-у-у-у-а-а-а-у-у-у-а-а-а...
Чаще, конечно, звучала другая, обычная похоронная музыка в исполнении полутверёзых лабухов местного ритуального оркестрика. Неоднократно в продолжение каждого дня слушал её престарелый Парахин, однако сквозным образом пропускал мимо ушей, ибо к подобному звукосочетанию его душевное устройство оставалось равнодушным. Да и к перманентно блуждавшим по кладбищенским аллеям похоронным шествиям он относился как к обыденно-неизбежному, хоть и назойливому явлению природы. Человеческая утечка давно уже не удивляла и не страшила Парахина, как любого взрослого человека, понимающего неизбежность круговорота веществ и событий. Речная вода, например, каждый день утекает в море, а её всё равно год за годом струится в реке одинаковое количество - разве что из-за паводков случаются временные колебания. Никакого горя в этом нет; хотя и прибыток от подобного движения нулевой.
Впрочем, в новой, возникавшей единственно для престарелого Парахина мелодии тоже не содержалось видимого материального смысла. Были только призрачные и прощальные звуки, словно сопровождавшие последний вздох всего прогрессивного человечества - для того, чтобы угаснуть вместе с ним в холодном безвоздушном измерении: тумтататамтарам… тумтарарампарам... И - барабан. И - труба. А потом - будто шашкой по шее, вот так: чвых! И снова - барабан… И - затихающее - труба-а-а-у-у-у-а-а-а-у-у-у-а-а-а...
Прогрессивному человечеству могут сопутствовать лишь те звуки, которых оно заслуживает, нравится это кому-нибудь или не нравится. Престарелый Парахин не испытывал нужды оглядываться на посторонних в столь интимном вопросе. Главное, что лично ему было приятно слушать необъяснимые звуки, притулившись спиной к ничейному холмику и глядя через крайний угол зрения в свободное небо. Особенно перед рассветом, в тот преимущественный час, когда всех злокозненных людей стараются пускать в расход и когда небо над скрытым от глаз горизонтом окрашивается скудными кровянистыми мазками, а фиолетовые облака легковесно пучатся и светлеют, светлеют... А недостижимые пределы пространства как бы отдаляются. И над разлапистыми кронами деревьев догорает утренняя звезда. Самая последняя среди всех возможных светил внешнего и внутреннего мира...
В такой час и обнаружил его однажды проходивший мимо по нечаянному делу кладбищенский сторож Лошадиди. Престарелый Парахин полусидел, приросши спиной к безымянному могильному бугру, держась руками за ноги и распахнув челюсть. Из прогрызенного мешка с писком ползла полудохлая крыса; а старик, не замечая убыли, улыбался одними широко выпученными глазными яблоками трудноуловимому светлому будущему. Которое для него уже наступило.
Приблизившись заинтересованным шагом, Лошадиди наклонился и потрогал старика в нескольких местах тщательными пальцами. После чего отрывисто вздохнул и покачал головой, огорчившись своей нерасторопностью: Парахин уже успел охолонуть всеми членами и не мог представлять существительного интереса для извращённых поползновений сторожа...
А день продолжал начинаться, и этого невозможно было не заметить. Последняя звезда делалась всё бледнее. И как будто звучало в отдалении: тумтататамтарам… тумтарарампарам… И - барабан. И - затихающе - труба-а-а-у-у-у-а-а-а-у-у-у-а-а-а...
Впрочем, возможно, это просто затаённое крысиное племя пищало вдалеке, со страхом предчувствуя движение близкой непогоды; или, наоборот, радуясь удачной добыче нового пропитания. Или комарьё зудело над кустами и памятниками, желая тёплой крови для собственных неотложных нужд; да ещё кто-нибудь кого-нибудь... Оно, вестимо, всякое случается на старом погосте.
А Парахину уже ни до чего не было дела. Прежние предметы и звуки оказались далеко позади, превратившись в полный ноль его памяти. Осталась лишь единственно волшебная мелодия, по течению которой он плыл огромной призрачной рыбой, теряя и находя себя среди вольного космического простора, и с каждым бесконечным мгновением всё увереннее приближаясь к своей последней звезде. Эта звезда сияла и манила, переливаясь желанием встречи, и в ней с неотложной окончательностью прояснялась недавняя босоногая носатая бабка в чёрном богомольном платке - правда, теперь она была обнажена, молода и прекрасна.
- Хочешь исть? - улыбаясь, спрашивала она.
А из подмышек у неё выглядывали две ласково зажатые кошачьи морды персидской породы: слева шевелил усами котяра Росарио, а справа мерцала зрачками лоснившаяся довольством кошка Светлана. И оба поочерёдно интересовались мурчальным тоном:
- Хочешь исть?
Удивительным образом все голоса вплетались в мелодию, нисколько не нарушая общей гармонии. Престарелый Парахин плыл им навстречу и светился нежной чешуёй созвездий, открывая и закрывая бесплотный рыбий рот. И все понимали его беззвучный ответ: он ничего не хотел; и даже не хотел ничего хотеть. Ему было легко и свободно. И никто не возражал и не сомневался. Ибо время возражений и сомнений закончилось, и началась невесомость… Разве может существовать что-нибудь лучше того, чего нет?

Категория: Электронная версия | Добавил: newkarfagen
Просмотров: 681 | Загрузок: 0 | Рейтинг: 5.0/1

Copyright MyCorp © 2017