Категории раздела

Электронная версия [128]
Печатная версия [31]

Поиск

Статистика





Среда, 23.08.2017, 22:19
| RSS
Главная
Публикации


Главная » Файлы » Электронная версия

Анна Мамаенка. Некрополь еретиков
19.03.2011, 22:06




Некрополь еретиков
( отрывки из книги)





Я И МОЙ АНГЕЛ

 

Мой ангел сидит на яйцах на раскаленной крыше.

На душе барахлятся кошки, в подполье танцуют мыши.

Сижу я на подоконнике, в Луну окунувши пятки,

кручу Ангелу кукиши и загадываю загадки.

 

Он терпит все мои выходки, он вообще – тихоня.

Не то, что не даст по морде – крылом никогда не тронет.

А я – испытатель терпения и игрец на ангельских нервах –

брожу по злачным окраинам и нападаю первым.

 

Ангел печально смотрит на мою пьяную рожу.

Он искренне огорчается, но ничего не может.

И хотя я – большая сволочь, - если честно признаться,

иногда я сменяю Ангела и сажусь высиживать яйца.

 

Вот так мы дежурим по очереди на остывающей крыше.

Ангел во сне бормочет и тихонечко дышит.

А когда разгадает последнюю из моих дурацких загадок,

мы с ним по-братски обнимемся над выводком ангеляток.

 

ДВОРНИК С УТРА

                              Ю. Наумову

 

На хребтах фонарей раскачались тревожные птицы рассвета.

Дежурный трамвайный вагон принимает удар на себя.

Из-под ног поднимается, лезет дурная планета,

выходя из себя, обнажая слои и края.

 

В перепутанном мире кричат оголтелые птицы

и осколки ночных разговоров дворник пихает в ведро.

Он стоит на окраине и кому-то неистово снится –

с красным носом морковным, с ключами от райских ворот.

 

А над ним занимается радуга и полыхают оркестры.

Он задумчив с похмелья, слеза на небритой щеке.

Десять тысяч столетий он не двинется с лобного места,

потому что беседует с ветром и молчит на любом языке.

 

Где заветные лавочки ждут седоков у подъездов,

Росинанты окраин для старушек с беззубой судьбой,

все песочницы ломятся от кандидатов в женихи и невесты,

а печального дворника с матом опять волокут на вечный покой.

 

Но когда наступает очередное кромешное утро –

тут как тут он, и радуги бьют из его рукавов.

Он похмельно-счастливо ключами гремит поминутно,

открывая всеми забытые двери давно снесенных домов.

 

И пока он стоит - снеговик, уцелевший до лета -

и баюкает время в волосатом своем кулаке –

ничего не случится… Дурацкая наша планета

провернется опять, словно ключ в заржавелом замке.

 

*   *   *


Коснись рукой доверчивых плодов –

и звездная пыльца останется на пальцах.

Печальные глаза испытанных скитальцев

мерцают меж созвездий светляков.

 

Уснувший пес у верного костра

один с тобой остался в целом свете

на полпути к разбуженной планете,

когда рука и рукопись пуста.

 

Плоды плывут в беременной воде.

По берегам стоят чужие дети.

Слова теряют силу на рассвете,

уснув на свежескошенном дожде.

 

Легко струятся пальцы меж воды.

И мальчик-крысолов уводит день вчерашний.

И машет флюгер крыльями на башне

в неверном свете тающей звезды.  

 

 *   *   *

 

Синева, зажатая в горсти.

Тростники растут из тела Ночи.

По реке плывут из темноты

зябкие фонарики прощанья.

Маленькая песенка больна.

Слушать ты ее уже не хочешь.

Где-то пьяно всхлипнула Земля,

с головой, покрытой синяками.

В тростниках гнездящейся Луне

страшно патрулей и браконьеров.

Ты меня за ручку отведи

в мир, где больше некого бояться.

Я, когда меня определят,

стану одиноким волком серым.

Никого не буду убивать.

Буду потихоньку умирать,

лунными птенцами любоваться.

Как они танцуют на песке,

как их на спине катает ветер…

Если птенчик лунный упадет –

воскрешу его, мне ведом выбор,

как себя отдать, когда всё сделал –

внутренний огонь пути и веры.

Так сгорела в доках Катти Сарк,

чудом уцелевший чайный клипер.



*    *    *

 

Степь моя, половецкая, жаркая,

душно-щемящая степь.

Раскосые травы и гривы коней на закате.

На запад отходит

простоволосая Смерть

и сладко лежать на камнях

в когтисто-крылатом распаде.

Поселится в черепе мышь полевая

и пестовать будет мышат.

Аккуратненький беленький домик

встречает зарю в два оконца.

Мышата играют, о чем-то тихонько пищат

и ждут, что мама с подарками скоро вернется.

Высокие травы, тугая поет тетива.

Зеленые стрелы, змеиные шкуры сухие.

И кровь, в которой  бесились

хохляндия и татарва,

впитается скоро, в родную вернувшись стихию.

Неистовый солнечный бубен,

тугие поют бубенцы

о гордых набегах

ушедших в ковыль инородцев.

Я к вам отхожу, золотые мои праотцы,

сажусь у костра,

что в Луну проникает

и льется…



КОВЧЕГ НЕ ДОПЛЫЛ…

 

 

Аплодисменты голубей

                                   вершат пробоины Ковчега,

и водорослей мельтешенье

                                   овладевает нашим сном…

Нам не доплыть до берегов

                                   и не встречаться с первым снегом.

Уже не нам поют призыв

                                   Сирены дальних островов.

 

 

Седые волны морякам

                                   одни лишь сохраняют верность,

а звезды наградят сполна,

                                   не зная рангов и мастей.

И лишь оливковая ветвь

                                   всплывет на черную поверхность,

и поплывет под ветра свист

                                   в чужой и синей пустоте…

 

 

 

 

 

НЕСДАВШАЯСЯ КРЕПОСТЬ

 

Время отбоя. На башнях стоят трубачи.

Вниз опустив позолочённые солнцем руки.

В их загорелых глазах ни тоски, ни разлуки,

только далекое пламя погасшей свечи.

 

Только пробитое знамя над их сединой.

Город не сдался. Лишь замки его опустели.

Трубы молчат. Только звуки пастушьей свирели

тихо струятся над рыжей примятой травой.

 

На бастионах уже проросли деревца.

Ласточки гнезда свивают в жерлах орудий.

Спит богомол-иероглиф, похожий на Будду,

на удивленных губах молодого бойца.

 

Входы и выходы переплела повитель,

словно печальный роман без конца и начала.

В схватке забытая кем-то, лежала свирель,

и иногда

                от дыхания ветра

                                             звучала.

 

ПРИЧЕРНОМОРЬЕ

 

Степенные степные ковыли скрывают долю перекатной голи,

отродьев распахнувшейся земли, дыбящейся под узловатым корнем.

Стремя свои закатные шаги, савраска вымеряет чисто поле,

вышагивая, чисто землемер, в траве сырой, космической и сорной.

 

Приветствуя узлатых пауков среди мушиной половецкой пляски

и каменных живородящих баб, носящих в чреве плод тысячелетий,

понтийский ветер отдохнуть прилёг, о моряках рассказывает сказки,

чьи души бродят по морскому дну в попытке тщетной отыскать скелеты…

 

И амфора, что спит на глубине, еще скрывает легкий винный запах,

и дремлет тихо мудрый базилевс курчавой головой промеж корнями.

Он выпил одуряющей лозы и на минуту лёг в своих палатах,

чтобы очнуться юным и седым, ковыльными распахнутый крылами.

 

Распаханный стальными тракторами…

 

Степенные степные ковыли…

 

 

ОВОЩИ И ФРУКТЫ

 

Армия уходит от земли,

где её никто уже не встретит.

Только ветер, только пыль и ветер,

на её дороге расцвели.

 

Смолкло всё в холодных странах ночи,

словно птицы приросли к ветвям.

Только дикая Луна хохочет,

на клыки скатившись кабанам.

 

Мы уходим в боевом порядке,

сухостоем выжатым, больным.

Только тот, кто был зарыт на грядке,

оказался цел и невредим.

 

Плачьте, трубы. В мире одиноком

нету места нашей пустоте.

С неба видит ночь туманным оком

виноград, висящий на кресте…

 

ДВИЖЕНИЕ

 

В первозданных галактиках тихое светлое утро

поднимается над красными разрушенными городами.

Пароход «Меланхолия» тихонечко отплывает

от осыпающихся во вселенную берегов.

Он заворачивается в цветистое одеяло снов

и покачивается на ветру забвения,

как обезумевшая кувшинка – Офелия…

Мир принимает форму восьмого трамвая

уходящего в бесконечность.

Пассажиры смотрят в иллюминаторы,

рыбы рассматривают пассажиров

в увеличительное стекло.

Сквозь айсберги и астероиды,

через тьму и скорбь мировую

пароход «Меланхолия»

прибывает к своей незабвенной, немыслимой,

конечной станции «Дно»…

 

…Дальше состав не идёт,

просьба покинуть вагоны…

 

*    *    *

 

Сиреневый ящер моих полевых сновидений

на грани сомнений и веры, на пороге грядущего дня,

как Афродита, нагой, выходя из листвящейся пены,

острым своим коготком сонно тревожит меня.

 

Мой мир невозможный цветёт на обломках империй,

на бруствере неба, где ангелы сводят счета.

И я им смешон со своей насекомою верой

в воскресшее Слово и тень навесного моста.

 

Мне дикие птицы садятся на узкие плечи,

и гнёзда свивают, и дружно выводят птенцов.

Трава из меня прорастает. Я влажен и очень доверчив,

наследник былых мастеров – богомазов и кузнецов.

 

Мой ящер сиреневый прячется в солнечных травах,

змеится в воде и дыбится в древесной коре.

Вот так, в темноте сам на себя наступая,

я расту, облачаясь, чтоб пролиться дождем на заре.

 

 ПОКАЯНИЕ

 

Только колокола звук на просторах мирозданья.

С опустевшей головой между тонкими руками

опуститься и сидеть в ожиданье наказанья,

чтоб, качаясь, хвойный лес бил густыми кулаками.

 

Между пастбищ и холмов, в опустевшем лабиринте

ожидающих камней, оживающих стрекоз,

запрокинувши лицо, из груди зверюгу вынуть,

и увидеть мир вокруг, колыхаемый от слез…

 

И в часовнях тополей, за зелёным частоколом,

долго пить росистый мёд с увядающей листвы.

Перекличкой петухов в заревых окрестных сёлах

забавляется южак, вьётся подле головы.

 

Полновесная заря растекается по миру.

Колокольчики коров звонко сыплются в ладонь.

Из евангельского сна слышно петуха – задиру.

Мирно в заливных лугах травку щиплет Бледный Конь…

 

 

                                              «Земную жизнь пройдя до половины,

                                                я очутился в сумрачном лесу»

                                                                                    Данте

 

Часы пытаются уйти, на башнях догорают флаги.

Закат медлительной змеёй сползает с бруствера небес.

Стирая позолоту с глаз, мы всё ещё полны отваги,

и не завидуем тому, кто просто плюнул и исчез.

 

Но лабиринтами зеркал идём на долгую прогулку,

за спину руки заведя, чеканя свой фальшивый шаг.

А за окном плывёт фрегат и исчезает в переулках,

цепляя мачтами за всё, что может думать и дышать.

 

Ступени стёрты и больны у старой лестницы замшелой.

Она уходит в никуда, в озёрный запредельный плеск.

Кувшинки лицами плывут в своей сомнамбулии белой,

и сумрачный над головой заламывает руки лес…

 

 

 

СТЕКЛЯННЫЙ ПСАЛОМ

 

 

Стеклянные звери, прозрачный ковчег

плывёт через время к грядущему свету.

Холодной зимой начинается век

на зябко дрожащей прозрачной планете.

 

Сидят на дорожку деды – облака,

их белые бороды стелятся низко.

Рисует на стёклах худая рука

с жестокой прищуренностью баталиста.

 

Стеклянные сыплются с неба псалмы,

полны небеса их дрожащего звона,

как будто стеклянные плещут сомы

в ручье, где на дне проступает икона.

 

И Матерь-Природа глядит сквозь поток,

усыпана первыми звёздами снега,

(всему наступает конец и исток),

и держит в спокойных руках Человека…

 

 

ПОРУБЕЖЬЕ

 

На сопредельных с небом рубежах,

где на сто вёрст – ни эллина, ни ворона,

мои шаги заветные лежат

в бурьян-траве, нелепо и оборванно.

Лежат, зарывшись в терпкие репьи,

как рельсы, никуда не приводящие,

уже ничьи, немые, не мои,

не привлекавшиеся и не состоящие…

Звенит сверчками темь и глубина,

блуждающим огням приволье сыпаться.

И голове моей не хватит дна –

принять всю дозу и предельно выспаться

на порубежной вздыбленной траве,

где полегли когда-то поколения

седых дождей. К усталой голове

уже приникли змеи и растения.

И звёздный леденцовый перепляс

здесь настаёт внезапно и неистово,

как будто те, что были здесь до нас,

уже успели запредельно выспаться…

И встали. И пошли рука к руке,

в густом строю небесных барабанщиков.

Лишь под ногой качнулись налегке

галактики несмятых одуванчиков…

 

ТЕРРАКОТОВЫЙ ВОИН

 

Терракотовый воин, что ты видишь в открытом окне?..

Сосны трутся бок о бок, из-за них вылетает птичка,

оставляя всё, что здесь есть, в янтаре каменеть,

неизменно, в силу мудрости или привычки.

 

Неподвижный солдат забытых прошедших царств,

ты сидишь на койке, врастая в неё корнями.

От терракотовых снов не придумано здесь лекарств,

где соглядатаи – дни мелькают больными тенями.

 

Терракотовый воин в терракотовых небесах.

Терракотовый меч разрубает Луну на части.

И она повисает гирями на часах –

потяни, и увидишь, как время спешит к ненастью.

 

Терракотовый воин в окне всё так же суров,

своему императору верен и беспрекословен.

Дождь размывает глину его черепков,

и поток становится мутным, как Хуанхэ весною…

 

НА ЧЁРНЫХ РУДНИКАХ

 

На черных рудниках, где ледяной восход

уводит нас туда, где нет конца и края.

Где чёрная река и чёрный пароход

и не причаливает и не отплывает.

Где ледяной Луной окрашены борта

и лица все равны за паутиной трещин,

и бредит под мостом холодная вода,

и небосвод дрожит от крыльев птицы вещей.

На чёрных рубежах расставлены посты,

и холоден патруль, как недопитый кофе.

И чёрный лабиринт уводит под мосты,

где мир уже готов к последней катастрофе…

 

Категория: Электронная версия | Добавил: newkarfagen
Просмотров: 603 | Загрузок: 0 | Рейтинг: 0.0/0

Copyright MyCorp © 2017