Категории раздела

Электронная версия [128]
Печатная версия [31]

Поиск

Статистика





Вторник, 26.09.2017, 04:52
| RSS
Главная
Публикации


Главная » Файлы » Электронная версия

Ками. Мир вашему дому
06.07.2009, 09:11
Мир нашему дому
 

(мистифицированная пьеса в восьми сценах)

«Мы спали, а в соседнем доме –
свет горел всю ночь,
свет горел всю ночь…»
«Сплин»
 

Действующие лица:
1) Ивановна, она же баба Света, она же Светлана Ивановна;
2) Иван, он же Ванюша, он же Иванушка;
3) Наташа;
4) Таня, дочь Наташи;
5) Григорий, Гриша – «бывший» армянин,
6) А так же много нелюдей-покойников.


Все (1-4) живут в одном доме. Баба Света и Ваня – на одном этаже, на одной лестничной площадке. Наташа – этажом выше.

1.
 
(Ивановна и Иван)
Ивановна: Ой, что нынче будет! Плохие времена пошли.
Иван: Ты это о чём, Ивановна?
Ивановна: Недавече как вчера опять могилку разворовали...
Иван: Опять? Да сколько можно?!
Ивановна: Бесёнки! Сами, что творят, не ведают. На себя зло притягивают. Худо, ой худо будет... Распотрошили могилу - не знаю, что уж искали там, мне этого не понять. Зачем? Жил человек, мучался, натерпелся и в жизни - так зачем теперь ещё и прах ворошить, дух беспокоить. Ох, неладно стало на земле, если могилки без конца портят. Не понимают что делают. Ведь им при жизни отплатится сторицей! При жизни ещё... И детям их будет заботы - за грехи родителей своих безголовых расплачиваться - и расплакиваться... Дурные.
Иван: Да уж…
Ивановна: Бесстыжие... Прах тревожат. Ворошат тёмные силы. Зачем на себя зло навлекают?
Иван: Так они ж - гонят прочь со своей земли, если не русский. Даже после жизни гонят. Не дают спокойно помереть - на похоронах разбой устраивают. Да ещё и после жизни гонят.
Ивановна: Не понимают что делают.
Иван: Да... Плохие времена настали.
Ивановна: И я о том говорю. Вот ты - Иван - ты разве слово сказал, когда тебе в соседи армянин поселился? Гриша, Григорий – помнишь? И ладили ведь! Как ладили!
Иван: Хороший был мужик... Э-э-х... Доброй души был! Всё ругался, ворчал, но - никогда от своего слова не отступался, никогда никому поперёк горла не стал, дорогу не загородил. И  - за что его? Скажи мне, Ивановна - за что?! За то, что происхождением другим да акцентом?! Не по-человечески это, не по-людски!..
Ивановна: По волчьим, по волчьим законам живём ныне. И оглянуться не успеем, как все в волков превратимся, стаями будем ходить да выть на луну по человечьей шкуре, да поздно будет. Поздно уж тогда...
Иван: Ивановна, чью могилку... того? Господи, как у них рука поднялась? Не пойму я, Ивановна, не пойму я этого, никогда не пойму, ни в жизни. КАК? Как можно так - ведь и человека уже нет... нет... и они не люди. Кто они? Я не знаю! Я не знаю КТО они! И ведь я, Ивановна, ведь я тоже один из них! Я такой же  - с головой, с ногами, руками, с глазами, со ртом... И этими же глазами каждый день смотрю и не узнаю их в толпе, этими руками (он посмотрел на растопыренные перед глазами руки), этими руками с ними здороваюсь (испуганно встряхивает руками), господи! Как стереть с них весь этот гной, всю эту мерзость? Ивановна (ошарашенно)... Чью могилу разворовали? Где?
Ивановна: Я не знаю.… Извини уж, Иван, не знаю-не ведаю. Да и  не всё ли равно? Человек - он в любом цвете кожи - человек, с любыми волосами... Могила - она могила, это... Какая разница... Тебя бы вот так. Захоронили, а потом раскопали - не спросил бы - "чью"...
Иван: Ой, не надо Ивановна, не надо так старуха... Дурь ещё наведёшь. Нельзя о живом говорить как о мёртвом.
Ивановна: Поди, пожалуй, Иван домой. Поди-поди. Засиделся.
Иван: Да что мне дома-то? Один...
Ивановна: Чего жену себе не заведёшь?
Иван: Ох, не знаю... Не современный я. Не умею к ним правильно подкатывать, как сейчас говорят. Подхода не знаю. Для меня женщины всё ли равно что... даже с чем сравнить не знаю. Не могу их разгадать, и пугаюсь словно мальчишка, так видно один весь век и проживу. И ничего. Справимся.
Ивановна: Нет, Иван, без женщины нельзя. Она ведь - и лаской иной раз тебя успокоит, и мудрость подскажет. И детишек нельзя не родить. А то эдак и вымрем все... некому тогда могилы ворошить будет, слава богу...
Иван: Да они сейчас, Иванна, все на подбор, деловые такие! Идёт и поверх смотрит - и будто что не видит тебя. И подойдёшь - не подступишься... Ладно, старушка, и правда засиделся я. Тебе, наверное, надо какие-то дела свои делать. Пойду я, неохота, но пойду. Пусто дома. И глухо так, тихо бывает, что, кажется тишина звенит вокруг. Ладно, пойду...
Уходит.

2.

(Ивановна – баба Света и Наташа)
Ивановна остаётся одна.
Ивановна: Что нынче будет? Ветер за окном воет, словно нечистая сила. Вот тебе крест на защиту (шустро крестится и целует пальцы). Как можно, как можно. Не знаю и я, Иван, не знаю как можно. Только хороший ты человек, наивный, да продержись среди этих сволочей, прости господи (Выглядывает в окно). Жутко. Темень ужасная. Страшная темень, Иван, на улице... страшная. И словно мётлами метут по воздуху. Гуканье. Даже ворона не спит почему-то. О-о-о-х (встряхивает головой). И спать пойти - и не заснуть в такую-то ночку. Как бы чего не приснилось. Ах, Иван-Иван, одинокий ты человек. Всё ко мне, старухе, в гости ходишь. А надо бы. Ой, что это?.. (старуха передёрнулась - в дверь постучали). Кто то там в такой поздний час?
Идёт к двери, крестится на ходу, смотрит в глазок.
Ивановна: Наташа?
Наташа: Да я, баба Свет. Открывайте, не воровать пришла.
Баба Света: Да уж знаю, что не воровать (открывает дверь).
(Наташа весёлая, в тёмных волосах, со смольными выразительными глазами, смеётся; проходит в кухню, за ней баба Света тяжёлым постепенным шагом).
Наташа: Почём знаете, что не воровать? Мало ли - что? (смеётся).
Баба Света: Да я, знаешь ли, всех насквозь вижу (пристально глядит на её лицо). И ты - если не с добром придёшь, то не воровать придёшь, похуже...
Наташа (пугается): Что вы, баба Свет... Тоже скажете! (передёргивается) Ой, испугали прям! И за что вы меня? (смеётся) Вечно вы меня не любите! А за что? За то, что на Ваньку заглядываюсь? Так он мужик статный - а мой вечно по командировками шастает!
Баба Света: Твой тебе денюжек зарабатывает на хлеб. А ты должна дома сидеть, за детишками приглядывать.
Наташа: Ой, баба Свет, это вы в точку про детей сказали. Мой Витька вчера опять в три ночи пришёл. Не знаю, что с ними делать! Не пойму... Пришёл, грязный, словно в земле рылся, выпивший. Я понимаю, дело молодое, и погулять и побеситься хочется...
(Баба Света в сторону: «Какова мать таковы и дети»).
Но ведь  можно же позвонить и предупредить мать. Чтобы не волновалась. Не ходила по квартире в беспокойстве... А бывает и по три дня домой носа не кажет… Э-э-х, ладно! (машет рукой). Баба Свет - что я пришла? Я пришла солюшки чуть-чуть попросить...
Баба Света: Солюшки-горюшки... Слёзы солёные и кровь не сладкая.
Наташа (морщится): Ой, баба Свет, что вы такое говорите... Что вы меня пугаете?
Баба Света: Думаешь, старуха с ума сошла? Чушь всякую городит?
Наташа: Да ничего я не думаю! Что это сегодня с вами? Вы сегодня как-то меня по особенному не любите (улыбается).
Баба Света: Да что ты, Наташа, я всех людей люблю. А нельзя по-другому. Даже этих извергов любить можно - когда человеческое в них проступает, а не волчье. Даже и не видно волчьего, так прикинутся. И ведь веришь. Каждый раз веришь человеческому. А нельзя иначе. Потому как иначе и не проживёшь. Лучше и не жить совсем, если друг другу не верить.
Наташа: Баба Свет, это вы про кого? Кто у нас «изверги»?
Баба Света: Ты не знаешь? Могилку вчера разворовали опять на кладбище, шакалы тёмные!
Наташа: Может бомжи?
Баба Света: Что - бомжи?
Наташа: Бомжи, говорю, разворовали. Кушать-то нечего. И пить. Они могилы свежезакопанные разрывают и обворовывают: снимают всё драгоценное, что есть, и продают. Пропивают. Питаются. В милицию надо заявить! А может и не бомжи... Может националисты какие.
Баба Света: В милицию? Да-а, в милицию! А толку что? Бомжи... пропивают... господи, чужую смерть уже пропивают! Ах, соль... Сейчас. Солюшко - солё, горюшко -горе... кровушка - кровю, баюшки - богу... (Наташа смотрит, замерев, настороженно). Ладно, ладно. Ты не бойся. Тебе они все не страшны.
Наташа: Кто - не страшны, баба Свет? Как-то вы сегодня странно говорите. Бомжи, что ли? Да их тут каждый вечер гоняют. И - всё равно - на следующий день опять.
Баба Света: Бомжи? Нет не бомжи, хотя и среди них тоже может быть... Да ты иди, вот тебе соль, и не обращай на старуху внимания, сегодня я вся не своя.
Наташа: Спасибо. Спасибо, баба Свет! За мной не убудет - знаете, если что!
(Баба Света доводит её до двери, Наташа удаляется по коридору, напевая с весельем: «Ой, солюшко-солё, морюшко-морё, тёмнушко-тёмно…»).
Баба Света: «Не убудет»… Не дай Боже. (Крестится).
Наташа оборачивается в конце коридора, весело машет рукой.
3.

(Иван)
Иван. Приходит к себе домой.
Садится на кухне. Молчит, не двигается и смотрит в стену.
За окном взлаяла собака.
Он вздрагивает.
Иван: Ой, как она вдруг залаяла. Что ж я пугаюсь? Собака. Собака - она умнее человека. Хотя - враки всё это. Нет. Человек - с природой поставлен. А природа - с ним. И он не должен быть глупей. Не глупей. Просто забыл. Забылся... Теперь завыла... Собака как волк. Нет, «человек как волк» говорит баба Света. Волк, собака, человек. А над ними Бог. Или нет Бога. Нет, страшно, страшно без бога. Есть Бог. Бог, собака, волк и человек. В человеке и собачье и волчье - и божье дано. Надо только распределить. Не перевесить волчьего. Не воровать могилы. Не скрести зло по ухабам... Что это я? Ивановна всё. Иногда как скажет... всё равно что приговор. И смотрит - так. Внима-ательно-внима-ательно. Будто ищёт что-то в глазах. И хочет с их дна поднять и вытащить... Завыла опять. Телевизор, может, включить?
Подходит к телевизору, берёт пульт. Нажимает на кнопку. Телевизор включается, потом тут же со свистящим звуком потухает вместе со светом вокруг. Становится темно, только экран телевизора продолжает несколько секунд мерцать сквозь темноту. Протяжно, с перепадами воет собака прямо под окном.
Иван: Ой!
Иван пятится к стенке, натыкается на стул, отскакивает с криком, в это время, как будто рядом-рядом, собака резко гавкнула, Иван опять отскакивает, к выходу с кухни, испуганно разворачивается, не чувствуя ничего дальше спины, но плотно ощущая всю спину в каждой точке – а в длинном коридоре темень... Иван приседает - резко, сразу же, и боится шевельнутся. Собачий лай удаляется... Ветер шумит. Еле-еле слышно у кого-то из окна встревоженно играет Моцарт...

 4.

(Наташа и Таня)
Наташа укладывает Таню спать.
Наташа: Спи, моя радость усни, в доме погасли огни…
Трещит и, мигая, выключается люстра под потолком.
Наташа (вскидывает голову): Что такое? Лампочка что ли перегорела?
Идёт, щёлкает выключателем. Ни одна лампочка в люстре не зажигается.
Наташа: Хм...
С кровати слышится скованный детский голос, тихо, дрожа.
Таня: Ма-ма... Мам... мне страшно. Ма-ам, иди сюда! Мама, иди сюда, пожалуйста! Мам!
Наташа: Сейчас, сейчас, Танюш, только пойду проверю по квартире – работает свет или нет.
Таня: Мам - нет - подожди! Иди сюда, я с тобой пойду. Мне страшно одной. Я боюсь.
Наташа: Ну хорошо, пугливая ты моя. (Подходит). Вставай, вставай. Пойдём. Бери меня за руку. Да и не так уж темно. Почти всё видно. Сейчас глазки привыкнут, не бойся.
Таня: Мама, тебе не страшно?
Наташа: Нет, Танюх. А чего бояться? В темноте такое же все, как и при свете (подбадривающе-шутливо). И тем более, если мы обе станем бояться - что ж это такое, а? (мягко) Ну чего ты боишься, доченька, идёшь как по стеклу... Сейчас... Та-ак...
Шагая по квартире, щёлкает всеми выключателями - свет нигде не зажигается, приговаривает на ходу:
Наташа: Та-ак, и здесь не работает. Всё. Веер, наверное. И что это они, с утра обычно бывает. Сейчас мы с тобой лампу керосиновую зажжём. Там вроде керосин оставался... Старая такая лампа, закопчённая, не помнишь, куда её ставили?
Таня: По-моему на шкафу... ой, мам, руку!
Наташа: Что?
Таня: Ручку возьми, мне одной страшно.
Наташа: Какая же ты у меня пуглюшка... Я так лампу не смогу взять. Мне же надо на стульчик стать - и - и до верха шкафа достать, чтобы лампу снять - во-о-он туда!
Протягивает вверх вытянутую руку, тянется, привставая на цыпочки, указывая в потолок.
Таня: Ой, мама, что это с тобой, мамочки!
Таня с силой отпускает мамину руку, живо пятится, по щекам её вдруг текут слёзы.
Таня: Что это с тобой, что это с тобой, что это с тобой, мама, ма-а-амочка, ма-а-а-а-а... ааа... а... а... (Всхлипывает.)
Наташа: Танюш, ты чего? (озирается на дочь, испуганно) Ой! Таня, чего ты плачешь... Тань?
Делает движение к ней.
Таня (отклоняется): Не подходи! Ко мне! А-а-а... (руками размазывает слёзы по щекам). Нне-под-хо-ди! Не подлетай!
Наташа: Что-о-о???
Наташа смотрит в пол и видит, что, оказывается, её ноги не стоят на полу.
Они над полом.
Мороз проходит у неё по коже.
Наташа: Тань. Тань, что это, а? Тань, что это со мной? Тань, иди сюда, иди ко мне, к мамочке. Тань!
Таня: Ой, мамочка, у тебя глаза почему-то светятся. Мама... Где моя мама? Уходи. Включи свет. Включи свет! Ты не мама, да? Ты не мама, это ты свет выключила! Где моя мама? Уходи! Нет! (всё быстрее пятится назад, держась за стены).
Наташа: Тань! Постой! Тань, ты куда, Тань! Это я, не бойся, это я, Тань! (Спешит за ней, но никак не может стать на пол – шагает по воздуху). Да что же это такое! Постой, Тань.
Татьяна в слезах машет головой, пятится, держится за стены, но развернуться боится.
Наташа: Ну куда ты, куда? Подожди!
Таня: Нет! Нет! Нет! Уходи, уходи, ма-аамочки... А-а-а....
Находит в себе силы, разворачивается, сжимает кулачки и бежит - бежит, что есть мочи, плача, бежит, боясь бежать, и - ещё больше - боясь не бежать. На ходу причитает плаксивым голосом:
Таня: Уходи, уходи, уходи! Ма-а-ама! Мамочки...
Наташа: Тань! Таня! Стой говорю! Слышишь, стой! Не спеши, не спеши, Танюша, подожди мамочку. Куда бежишь? Зачем убегаешь? Мама ничегошеньки нехорошего не сделает…
Сама не замечя того, как голос её меняется, Наташа привыкает к тому что летит, волосы чёрными водорослями развиваются вокруг головы несмотря на то, что окно открыто, а ветра нет.
Таня забегает в детскую, прыгает в кровать и накрывается одеялом с головой. Издали видно как одеяло дрожи, из-под него доносятся детский плач, всхлипы, хныканье, хлипанье носом...
Наташа медленно, словно затаившись, подлетает к одеялу и, замерев перед ним, вдруг откидывает с хрипеньем голову назад (вытянув вперёд дрожащую руку с раскрытой ладонью, словно заслоняясь от чего-то, рука ходит ходуном, сопротивляясь, невыносимо дрожа, вдруг худеет, выделяя косточки), Наташа выгибается, голова её начинает дрожать, вены на лбу вздуваются, ещё больше темнеют глаза, зрачки же напротив – расширяясь,  сверкают ярко-ярко холодной точкой. Наташа, всё ещё вибрируя всем телом, медленно тянется рукой к одеялу, замирает ладонью над тем местом, где должна быть подушка.
Отдёргивает руку... Искорки на мгновенье тускнеют, она зовёт спокойным голосом:
Наташа: Таня-а, Тань?
Всхлипы приглушаются, ребёнок замирает, затаивается, старается не дышать.
Наташа: Ш-ш-ш, Таню-у-уша...
Рука рвётся вперёд, тяжёлой, словно камень, ладонью опускается на одеяло - там, где должна быть подушка и давит-давит-давит... Из-под одеяла слышны хрипы, шуршанье; одеяло всё извивается, дрыгается, рука давит сильней, сильней, надавливает всё ниже и слышится только над кроватью:
Наташа: Ш-ш-ш-ш-ш-ш-ш-ш-ш-ш-ш-ш-ш....
Внезапно одеяло перестаёт шевелиться. Наташа застывает - висит секунду в воздухе - потом опадает всем телом на кровать. Словно из-за тысяч туманов из окна тоненькой струйкой до неё доносится встревоженная игра Моцарта...
 

5.

(Ивановна и Иван)
Ивановна: Что такое! Этого ещё не хватало! У-ух, мне эти дети! Опять со счётчиком балуются!
Баба Света крестится, ставит красный в белый горошек чайник на плиту, зажигает конфорку. Та оббегается вокруг играющим синим пламенем.
Ивановна: Вот. Так уже лучше. И что сегодня за день? (прислушивается) Показалось... Нет... Постой-ка, то ли музыка... Э-эх, люди, по закону то ведь уже нельзя музыку так громко включать, а то соседям слышно. Пианино. И скрипка. Ничего. Хорошо, что ещё пианино. Не люблю, когда выключают свет. И сегодня. Чего его сегодня выключили, скажите на милость?
Шёпот из окна: И-ва-нав-на-а!..
Ивановна: Ой, господи, перепугал! Ты чего!!! Иван! Ну даёшь! Старуха я, не молодка уже, упаду – так ещё раз с окна зашепчешь! Фу на тебя!
Иван: Ивановна, можно к вам залезть?
Ивановна: Ну залезай, раз уж пришёл. Давай. Чего не через дверь?
Иван: Ты помоги, потом расскажу. Э-э-х.
Ивановна: Хватайся. (Протягивает руку.)
Иван: Наговариваешь на себя. Рука, как железная. Много ты, видать, работала в жизни. А сама, мол, старая, слабая. Какая там старая!
Ивановна: Ты не разговаривай, а лезь.
Иван: Оп-па. (Залезает на подоконник, спрыгивает, отряхивается.) Вот так.
Иван (разводит руки в стороны, улыбается): Спасибо, Ивановна!
Ивановна (уперев руки в бока, иронично-укоризненно): Теперь говори - чего не через дверь?
Иван: А-а, так.
Ивановна: Чего, чего «так»? Как это «так»? Говори - не стесняйся! Стесняться - только слова тискать, теснить друг к другу. Ну?
Иван: Ба-аба Света! Скромным быть хорошо! (Добро-шутливо, помахивая указательным пальцем). Надлежит! (Повеселел, поувереннел от того, что уже не один).
Ивановна: Скромным, Ванечка, значит быть ограниченным, обносить себя границами - и заставлять себя их не касаться. А надо быть свободным. Человек был рождён свободным. Только знал - разумел - куда шаг шагнуть, куда стопом ступнуть, где ножку поставить, чтобы травиночки не сломать, птиц не спугнуть, на солнца луч не наступить. Мирным надо быть, Ванечка, мирным и слышащим вокруг.
Иван: Хорошо, баба Свет, буду мирным и слышащим. Кстати - слышите, Моцарт играет?
Ивановна: Слышу. Ты откуда знаешь что Моцарт?
Иван: Обижа-а-ажешь! Я же в школе учился, баба Свет!
Ивановна: Учился, учился, а ничему не научился! И что с того - Моцарт? Знаешь, что Моцарт, а душу не чувствуешь. У музыки тоже есть душа, молодок. У этой - тоненькая-тоненькая (берёт его за руку, они замирают). Вот слушай...
Слушают музыку.
Как будто цветочки пыльцой перезваниваются... светлячки лапками по воздушным искоркам звенят... истоки тончайшие из земли струйками выбива-аются, айда выбиваются (понижает голос), идут, идут к небу, к солнышку спящему, к его зрачку, мигающему фитилёчку-месяцу, к звёздочкам протягиваются, тоненькие, струночки, соединяют небо с землёй и землю с небом... сребристенькие, мОлодцы...
Иван: Баба Свет, красиво то как говоришь! Хорошо... На душе отлегло так... (тоже понижает голос) И прям, представляешь - тьйюк-тьйюк-тьйюк, тьйю-тьйюк-тьюйк-тюйк - тьюйк, тьюйк-тьюйк-тьюйк-тьйю-тьюу! размеренно так, протяжно, тоньчёхонько... здорово!
Ивановна: Ах, Иван! В школе ведь учился! (по-матерински смотрит на него) А моцарта не знаешь...
Иван: Как же так - Ивановна? Я-то не знаю? Это же ты!
Ивановна: Ничего, это у тебя пройдёт. Это временно. Ты - я вижу - чистый. Ты молодец. В душе у тебя светло. Нет гаречи. Хорошо!.. Я люблю тебя, Иван, знаешь, я всех людей люблю. Только иногда страшно становится - не видят любви люди, чувствую, не ощущают, как в каком-то сумраке живут, гарном тумане... не пойму.
Иван: Ивановна, хотел же спросить! Лампы-то что погасли? У тебя вот тоже, смотрю. И во всём доме.
Ивановна: Во всём доме, говоришь, погасли? (сощурившись) Во всём-всём доме...
В задумчивости приседает на стул.
Слышно бурлит чайник.
Иван: Испугался я, Светлана Ивановна. Очень сильно перепугался. Один был, один как всегда. И - раз - погас везде свет! Внезапно – раз! – понимаешь, Ивановна, в момент, совсем погас, и чувство такое, будто бы весь свет на земле вымер... Жутко. Я телевизор включал. А он - раз! И свет тоже. Я тогда давай назад пятится - уж не знаю почему - на табуретку наткнулся - и собака как взвоет на улице. Брр! Я опять отскочил и опять на что-то налетел - может на стенку, не помню. Тогда я в коридор - раз и... жутко... и - там такая тьма, понимаешь, полная, вроде что такого - свет выключили, но всё это последнее время одно на одно... жутко! И ты знаешь, темнота как словно светится... нет, не знаю, как объяснить, но она - яркая, такая яркая-яркая темнота, слепит. Я аж присел. И долго сидел, не решался. Не мог. Потом, веришь - нет, так на корточках и пополз к двери, благо дверь выходная совсем по соседству с кухней. Подполз - и - за дверь, рраз! сразу же на ноги и стремглав. (Понижая голос) Я даже дверь не закрыл, Ивановна...
Ивановна: Ничего, Ванюша, ничего... Крест на тебе?
Иван: Крестик? Всегда (автоматическим движением ладонью прихлопнул по груди, не отрывая от Ивановны глаз).
Ивановна: Чайник кипит. Выключи, хорошо? Бурлит вон вода уже. Снимай. Смотри, чтобы не перелилось. И не обожгись! Тряпочка на печке. Хочешь ведь чайку?
Иван: Да, не откажусь. Перенервничал жутко. И продрог. Там холодно на улице. Мокро как-то в воздухе. Эти собаки, а глаза у них злые; странно, я раньше всегда думал, что у собак глаза человечней, а сегодня и зубы они скалили. Поверишь - никогда не боялся собак!
Ивановна: Это не те собаки были, Иван... Говорила я... нельзя, нельзя смерть потрошить, за спину твою станет, будет ходить по пятам, да не слышно и беззвучно, словно туман какой по земле стелется, и спиной не почувствуешь, а она, потревоженная, как раз там и есть...
Иван: Ой, Ивановна! (судорожно оглянулся). Да не пугай! И так страху натерпелся. В детстве темноты не боялся, а сейчас - глядишь, словно несмышлёнышь-ребёнок испугался.
Старуха в это время наливала чай в кружку.
Ивановна: Вот тебе (поставила перед Иваном - со стелющимся по воздуху парком) - с мятцей, с лимончиком, с мёдом.
Иван: Ой, спасибо, старушка, согреюсь.
Ивановна: Что это?
Иван: Что? Ничего не слышу.
Ивановна: Да нет же...
Иван: Что? Подожди, стой. Будто бы... ребёнок рождается.
Ивановна: Нет. Умирает.
Иван: Что-о?! Ты чего, Ивановна, хватит. Я знал, что старушки мнительны, но...
Ивановна (останавливает его рукой): Посиди здесь. Я всё-таки пойду счётчик проверю.
Иван: Ты думаешь это счётчик. Ты правда думаешь это счётчик?
Ивановна: Ты сиди. Пей. Я сейчас приду.
Иван: Хорошо. Только, может, с тобой пойти?
Ивановна: Нет, не надо Иван. Ты грейся, грейся хорошо, попроси, чтобы чаёк тебе всё тепло своё передал, мёд - всю мягкость, мята - терпкость, а лимон - сознание.
Иван смотрит несколько удивлённо и озадаченно.
Ивановна (улыбнулась): Ну ладно, ладно, пей.
Уходит. Через несколько секунд возвращается так, чтобы Иван не услышал. Достаёт из кухонного шкафчика, бесшумно раскрыв дверцу, толстенькую желтоватую свечку и спички.
Чиркает в коридоре.
Подходит к двери, крестится. Держа в левой руке свечу, правой толкает дверь вперёд, та распахивается и открывает осклабившуюся Наташу, стоящую у порога...

6.  
  
(Ивановна, Наташа и Иван)
Наташа смотрит исподлобья, чёрные глаза её устремлены вверх и ровно - тяжело - непрерывно и немигая - словно бросаются взглядом на бабу Свету.
Ивановна немного отходит с вытянутой вперёд свободной ладонью, вперёд вытягивает также свечку. Начинает шептать губами.
Наташа грозно надвигается на неё, но видно, что сложно ей идти. И всё сложней и сложней.
Баба Света Ивановна шепчет и шепчет и шелестящий звук, мерно вылетающий из-под её губ, идёт прямой волной на Наташу. Постепенно, та останавливается. Прикрывает чёрные глаза. Ивановна подходит к Наташе близко совсем и, делая круги свечой вокруг её лица, шепчет к уху:
Ивановна: Повторяй за мной... Господи, помилуй мя и люди твоя... господи, помилуй мя и люди твоя... повторяй, повторяй за мной... помилуй мя и люди твоя...
Наташа: (начинает, слышится слабенький голос, похожий на Танин): Помилуй мя... помилуй мя...
Ивановна: И люди твоя…
Наташа: И люди твоя… Мя...
Наташа приоткрывает глаза и словно в бреду, невидящими глазами смотрит как бы сквозь Светлану Ивановну, перебирает губами: Баба Свет, что это со мной такое? Я и не знала за собой такого! Баба Свет... Баба... Мамочки! Что же мне делать-то, баба Свет, помогите!.. Мне...
Ивановна: Повторяй-повторяй! (второпях втолковывает старуха, беспокойно оглядывая Наташу с головы до ног).
Наташа: ...н-не могу.
Последними кроткими словами вскрикнула Наташа - и тут её закрутило. Она стояла ногами на ровном месте, но тело её - стан - качало и вертело из стороны в сторону, она рычала, глаза то расширялись неимоверно, то захлопывались, и напряжённые веки дрожали над закатившимися глазными яблоками. Потом она снялась с места, глаза стали прежними - такими как когда она только вошла - Наташа устремлялась над полом прямо на бабу Свету, с треплющимися без ветра волосами,  то ли водорослями, то ли змеями - не поймёшь...

А за окном улица уже кричала, вопила ночью, беспробудно чёрной, ночью с нечистью черни - и не сосчитать. И выла эта ночь, и стонала, и шелестела тысячью шуршащих упрашивающих голосов - и вопила эта ночь, дикими стонами, детскими голосами, ужасной капелью мёртвого хора, звериным рыком, волчье-собачьим рычаньем – и только чуть слышно – сквозь этот хлам прорывалась тоненьким стебельком, серебряной ниточкой, стрункой между землёй и небом, небом и землёй - тревожная музыка Моцарта. Скрипка и пианино.

Наташа гаркнула сдавленным голосом - но сильным, исходящим глубоко из горла, ниже гортани - из груди, которой она когда-то кормила Таню... Гаркнула и, разрастаясь непрестанно дробящимся эхом, налетела на бабу Свету.
Баба Света беспрестанно молится, раскачиваясь как в трансе - читает "Отче наш", шелестя губами, прикрыв глаза. Молится, шелестя губами, не останавливаясь ни на секунду, ни на секунду не задерживая губ, в воздухе чертя крест пламенем свечи, правой рукой зажав серебреный крестик в кулачке.
Расстояние между ними стремительно уменьшается, вот-вот-вот Наташа подойдет, чтоб сожрать бабу Свету, сожрать её силу и развернуться, расслабиться, наполненая новой, свежей, старинной силой...
Но в этот момент в коридор заходит Иван. Он весь светится (как огонёк от свечи – таким светом).
Иван (идёт вперёд, говорит своим детсковатым наивным голосом, который никак не вяжется с его новым обликом): Баба Света... Вы чего? Я вас жду, жду, а вы не идёте... Всё не идёте и не идёте.
А сам не прекращает хода ни на шаг.
Он подходит к бабушке Свете, весь светящийся, обнимает её под грудью, она раскидывает руки в стороны и - так - они воспаряют над полом, застывают в воздухе напротив Наташи, которая корчится под действием иванова света...
Старуха читает и читает, а Иван своими ясными добрыми глазами смотрит точно в зрачки наташины. Наташа отлетает к стенке со вскриком, съезжает по ней, плотно прижавшись спиной, морщины и рожи ходят по её лицу... А Иван с Ивановной - не двигаются, только взгляд его словно ощутимый жжёт и жжёт наташину душу. Потом Наташа падает, рухает, закрываясь руками, обмякает и постепенно принимает свой человеческий облик. Лица не видно. А волосы её совершенно белые.
Ивановна: Всё. (Глухо говорит она).
 Иван целует её в затылок и плавно течёт по воздуху, не теряя света, опускается рядом с Наташей и обволакивает своим светом её тело. Баба Света измождённо оседает на пол и глубоко-глубоко вздыхает. Так и сидит на полу. Свеча догорела, и в руке у бабы Светы - огарок.
Ивановна: Всё. Всё девочка, всё… Чай, наверно остыл. Надо пойти посмотреть – там ведь чай. Иван не допил. Да. Надо пойти  допить чай.
Но однако с места не двигается.
Собаки за окном  престают лаять и протяжно поют. 
 
7.

(свора нелюдей-покойников, Григорий)
Кладбище. Возле калитки кишмя кишит пятнами чёрная туча. Половина могил - разворошены. Из остальных поднимаются покойники и сонно направляются к калитке, постепенно сливаясь со скопившейся там уже чёрной тьмой.
Впереди тень коренастого нелюдя, плотная, сквозь её обрывки виднеются серые полосочки скелета. Покойник вверх вскидывает руку - и калитка прорывается: чёрная кишмящая туча, толпа плотных теней, целая армия покалеченных прахов надвигается в сторону города. Она расползается смертельной птицей по асфальтовому скелету улиц, заползает, просачивается во все ответвления, во все переулочки, проносится с гудящим ветром, и плачем и свистом, не оставляя ни одного светлого места, она обтекает дома и закутывает собою окна, и в окнах - один за одним - гаснет квартирный свет...
Дом Ивана. Перед ним с улюлюканьем, воем и плачем, с шелестом сумасшедшего ветра проносится часть этой тьмы...
Несколько теней отдаляются и стелются по уже обессвеченным стенам, стёклам окон... Они заглядывают в квартиры и пролетают сквозь стёкла... ищут-рыщут-мстят...
- Здесь-здесь-здесь.
- Вот-вот-вот…
- Видиш-шь?
- Да-а-а…
- Видишь, видишь, видишь...
- Ищи!
- Ната-а-аш-ш-ш-шу!..
- Тихо!
- Вот он... нашли-нашли-нашли... на нём ещё следы земли нашей... запах человечьей мерзости... - покарать... рать-рать-рать...
- Эх-х-х-х, витинька, спляш-ш-шем!
- И мать-мать-мать...
- Ищи!
- Слыш-шу!..
Один из них повёл носом и, крутанув головой, указал взглядом направление.
- Тихо-тихо-тихо...
- Там Ивануш-ш-шка...
- Кто-кто-кто?
- хорош-ший... добрый-добрый-добрый... бывш-ший... с-сос-седуш-шко...
- Душа-душа-душа...
- Быв-вш-ш-ший ссоссед....
- Ш-ш-ш-ш-ш-ш!
- Осторожно-рожно-рожно...
- Ч-ч-ч-ч...
- Ш-ш-ш-ш-ш!
- Не  ваш-ваш-не ваш - не наш-не наш-не наш...
- Иваша-не-наш.
- Ш-ш-ш-ш-ш-ш-ш!
- Пошли-пошли-пошли...
- Всё...
- Сворачиваем!
- Держи!
- Держи!
- Держи!
- Э-эх, спляшем!
- Спляшем, витинька, шебутной...
- Шпана-а-а...
- Зря-зря-зря-а!
- Ш-ш-ш-ш!
- К на-аши-ым...
Чёрным крылом, одним из лепестков прорвавшегося изнутри чёрного тюльпана, они отлетели от дома и продолжили свой путь - дальше, дальше, дальше...
Искать - находить - и мстить - мстить - поглощать - за свой прах - за свою смерть - прятаться, прятаться, шипеть кипящей тишиной за спинами – за нашими невидящими спинами -  ш-ш-ш-ш-ш-ш-ш-ш.
viii.
(Ивановна и Иван)
Квартира Светланы Ивановны.
Окно распахнуто. Ваня сидит за столом. Пьёт чай. Лицо его словно бы повзрослело.
Светлана Ивановна моет посуду.
Ивановна: И всегда так. И всегда будет так. Было и будет. Ты умрёшь. Я в конце концов когда-нибудь умру. Мы оставим эту землю. Но найдутся другие. Встанут на наши места. И сдержат. Музыкой. Моцарта, сердца или огня. Музыкой музыки, душой души - сдержат. И Бог в помощь.
Баба Света поворачивается лицом к окну - ко всему миру:
Ивановна: Мир и Лад. Во всём - во всём - во всём доме.
Иван: Ваша правда баба Света. Дорогая моя Ивановна.
За окном пронзительное-чистое утро, стоящее высоко. А в утре почему-то осталась маленькая дородившаяся вместе с солнцем звезда - бледная и похожая на свет от фитилька-свечечки.
Категория: Электронная версия | Добавил: newkarfagen
Просмотров: 795 | Загрузок: 0 | Рейтинг: 4.0/1

Copyright MyCorp © 2017