Поиск

Календарь

«  Апрель 2017  »
ПнВтСрЧтПтСбВс
     12
3456789
10111213141516
17181920212223
24252627282930

Статистика





Пятница, 28.04.2017, 18:55
| RSS
Главная
Сергей Трегубов. Пятый аккорд


 Пятый аккорд



     
     У старого сарая, на задах сада Санька сидел возле  маленького костерка и жевал  печеную картошку.  Отсутствие соли  и хлеба, сырость запущенного  сада его нисколько не смущали.
Видавшая виды нейлоновая куртка с большими карманами, красный «петушок» на  голове и старые мамкины боты, подкрепленные  теплом, исходившим от костерка, создавали некий комфорт.  Доев картошку, Санька тщательно облизал пальцы и взялся за гитару.

                 Северный крест там сияет в дали.
                     С первым ветром проснется компас.
                     Бог, храня корабли,
                     Да помилует нас!
                     Хлопнем, тетка, по стакану,
                     Душу сдвинув набекрень.
                     Джон Манишка  без обману
                     Пьет  за тех, кому пить лень.


    Он старался петь точно так, как пел Талик. Вот только пятый аккорд никак не давался.
      Санька на минуту уставился в серое, хмурое  осеннее небо и  увидел там  звездный Северный крест, борт чудесной бригантины под белыми парусами и себя, стоящего у штурвала. Море – штука серьезная.
- Санька, сука, открой! – прервал тишину старого сада протяжный пьяный вой, спустивший на землю смелого капитана.  Это явился Шурка.
- Слышь, ты, придурок! Урою! – требовал набравшийся отчим, колотя своей ножищей  по  старой, но еще крепкой калитке.
     Санька не спеша достал прутиком из полуистлевших углей оставшиеся картофелины, сунул их в карман просторной куртки и направился к дому.
- Ну, гаденыш, ремня тебе… - не унимался Шурка.
- Правильно. И нечего потакать! –подбадривал  Шурку хриплый женский голос.
- Сам откроешь, или лезь через забор, - буркнул Санька, входя в сени.
    Войдя в дом он снял куртку, скинул с ног грязные боты, взял с лавки старую залатанную простыню, протер гитару и, обернув ее несколько раз  полотнищем, спрятал в нишу за  холодильник, в котором давно уже не было ничего хорошего, как и во всей этой серой квартирке по адресу: улица Ударников, 35.


    Сашка еще помнил этого большого, шумного человека в белой рубашке с галстуком на резинке, беспечно распевающего веселую песню.
- Эх, Маруся, нам ли жить в печали! Зачем нам этот Мухосранск! Вот погоди, вернусь с Камчатки, денег привезу!..
В Питер махнем! Мосты  разводные… Аничков мост с конями… Львы гранитные… В метро ездить будешь… Ветчину в Елисеевском покупать.
    Ни ветчины, ни метро Санька так и не увидел.  Он видел только  корешок от почтового перевода на сумму 65 рублей из далекого Сусумана.
     Затем в их домике поселился маленький толстый человечек,  с   круглыми как сосиски пальцами и вечной отдышкой, словно он от кого-то долго бежал и наконец оторвался. И глазки у него были какими-то бегающими.
     Он называл мамку Мусей и просил ни  во что не вмешиваться. Тогда-то и появился у них в доме этот холодильник. А в нем какие-то баночки с черными и красными шариками, бананы, какие Санька видел на картинках про Африку и прочие диковинные вещи. Но когда на майские мама   сунула в Санькины руки банан, человечек взвизгнул как бешеный поросенок. Он выхватил из рук Саньки сокровенный подарок, бросил его в прожорливое жерло холодильника и заявил, что  «не намерен кормить кого ни попадя».  На следующий день  к холодильнику  был прикручен маленький замочек, а еще через месяц человечек исчез. А вместе с ним исчезло содержимое холодильника. Потом хмурые мужчины в серых костюмах явились к ним в дом. Что-то долго искали, а когда нашли плотный пакет в нише за холодильником, долго крякали от удовольствия и потирали потные руки. Старший из них сунул пакет в серый потертый портфель и незнакомцы вежливо удалились. Мужчины ушли, а холодильник остался…

После исчезновения человечка мама  изменилась, даже  будто помолодела. Все чаще Сашка ловил себя на мысли, что когда они идут вместе по улице  их богом забытого поселка, мужики долго  провожают  их взглядами.
    Сашке сначала это не очень нравилось, а потом  привык и даже стало чуточку приятно.
     Под Новый год он ездил  с мамой на конференцию каких-то работников, где маме вручали премию: сверкающую в лучах солнца хрустальную вазу, как лучшему библиотекарю района.
     Мама вышла к трибуне.  В короткой джинсовой юбочке, в темно-синем свитере с красной каймой она была очень похожа на какую-то актрису из кино. Санька не помнил какую, но очень известную. Санька хлопал вспотевшими от волнения ладошами и даже покраснел… от счастья.
      Вот тут и появился Талик. Собственно, он был и  раньше.
Никто не помнит, как в поселке появился этот молоденький демобилизованный сержант морской пехоты в черном с якорем берете и ямочкой на подбородке. Не прошло и недели, как  морпех уже разъезжал по поселку в желто-синем мотоцикле участкового, в мундире и  большой, сдвинутой на затылок фуражке.
        Крутой нрав и дотошность нового участкового сразу пришлись не по вкусу местным алкашам и пройдохам.
       Его убеждали, на него жаловались, ему грозили, но он по-прежнему «гнул свое» и каждый вечер появлялся на дискотеке в поселковом Доме культуры, где работала мама.
        В один прекрасный вечер он пригласил маму на танец и потом не отходил от нее ни на минуту.
        Соседские пацаны потом долго в красках рассказывали Саньке как «мент  провожал Санькину мать до калитки».
         Мать стала какая-то странная. То забудет передать ключи от библиотеки уборщице и  в одиннадцать  вечера бежит через весь поселок к давно закрытому клубу. Если возле дома проезжал мотоцикл, она краснела и  приникала к окну, чтобы
поправить  цветастые занавески.
          Санька потом  просыпался от  шепота в палисаднике и тихого голоса мамы. Она называла его  Виталиком, Виталенькой, Таликом и  едва слышно вздыхала.
       А однажды Санька проснулся от странного предчувствия.   Сквозь небольшое окошко в комнату проник солнечный лучик, который светил так торжественно и волшебно, что казалось, радуга расправила свои крылья в этой маленькой комнатке.
    Санька соскочил с кровати и в одни трусиках подбежал к порогу. На коврике среди старых галош и стоптанных Санькой кроссовок стояли  натертые до блеска сапоги. Они пахли  бензином и еще чем-то незнакомым.  Саньку как током ударило. Стремглав он вылетел в сени, хватая на ходу, что попадется. В саду у старой яблони, спиной к Саньке стоял Талик. В  милицейских галифе и стоптанных тапочках.
  Санька   заметил  татуировку на правом плече Талика. Такой же якорь, как на том берете и красный шрам на боку, словно молния пересекающий крепкую фигуру сержанта.
 - Вот это правильно, боец: лопата как раз то, что нам нужно. Талик даже не обернулся.
- Копать отсюда и до обеда. И поглубже. Червей нам понадобится много. А потом нам мамка такую уху сбацает, мир не видел.
   Потом была головокружительная поездка на желтом мотоцикле, плес жереха в нагруженном садке, купание до одури в заросшем камышом пруде и уха, «Которой Мир Не видел».
   Потом под пение комара Талик перебирал струны  старенькой гитары и пел ту самую песню, про Северный крест и бригантину под парусами.
 - Море  - штука серьезная! Это кого надо море! Этот очкарик из приемной комиссии заявляет мне, что без алгебры мне в мореходке делать нечего. Да мне без моря делать нечего! – Талик вздохнул и  стал учить Саньку первым аккордам песни. Первые четыре запомнились легко. Пятый Талик обещал показать через десять минут. Пришел сторож Пал Палыч и сказал, что мужики бузят у магазина. Талик так и пошел не переодеваясь. В спортивном костюме…
      Потом Санька видел этот костюм в рыжих пятнах крови  и комках  прилипшей грязи.
     С этого дня Санька перестал помнить лицо матери. Оно растворилось, размылось, как изображение в плохом телевизоре.

В доме стали появляться странные тетки, с опухшими красными глазами, которые под бряканье граненных стаканов подбадривали захмелевшую мамку.
- Не ссы, подруга. Подумаешь, мужика подрезали, Да  мужиков как деревьев в лесу. Всех не повалишь.
     Тетки бывали все чаще и чаще, и чаще не одни, а с пьяными в дрова кавалерами.
     
       Любаня. Ровно через девять месяцев после… после Талика это существо поселилось в их маленьком домике.
      Узнав о ее возможном появлении, мамка перестала пить. К весне они вдвоем с Санькой  побелили потолок, переклеили  старенькие обои. С помощью дальней мамкиной родственницы  бабы Гаши вспахали и засеяли огород.
      Баба Гаша хоть и не  чуралась родства, но и любви особой не  высказывала. Помогала чем могла. То десяток яиц принесет. То Саньке конфет. Но при каждом приходе бурчала под нос наставления для мамки.
      Перед самыми родами, буквально за две недели, Санька нашел в почтовом ящике  синий конверт.
     «Уважаемая Мария Васильевна!
 В связи с  реорганизацией Вашего  учреждения и перехода  с баланса управления культуры в рамки Открытого Акционерного общества «Прометей», уведомляем Вас о расторжении с первого числа сего месяца трудового договора с Вами, в связи с ликвидацией предприятия. Трудовую книжку и окончательный расчет вы можете получить  каждый понедельник и четверг с 14 до 18 часов. С уважением к Вам Администрация».
     Баба Гаша стучала кулаком о стол и кричала в потолок:
- Не позволим, прав таких нет. Жаловаться надо!  Судиться надо! Да жаль, мне некогда. Верка моя разводиться удумала. Надо к ней в город ехать. Беду справлять.
    И махнула рукой.
- Да ну вас всех! – Баба Гаша  обулась,  надела свою серенькую кофту, что-то буркнула перед дверью и вышла прочь.



Жаловаться, а тем более судиться у мамки не  было ни средств, ни сил. ни времени.
     Через две недели в доме появилась Любаня, маленькое хиленькое существо с большими серыми глазами и ямочкой на подбородке.
     Мать как могла тетехалась с малышкой. Но любви материнской и силы воли хватило на два месяца. Мать утром ушла за молоком для Любани и вернулась в восьмом часу вечера, хмельная, в компании  пьяных подруг. Гуляли до утра.
    С тех пор Санька в школу не ходил. Боялся оставить Любаню одну. А самое  главное, ему давно было стыдно ходить в школу в потертых штопаных брюках и темно-синем мамкином свитере с красной каймой.
     Денег в доме не было, никаких!
Пособие матери-одиночки пропивалось пьяной мамашей часа  через три. За долги давно ушли из дома:  цветной телевизор,  двухкассетный «Шарп» и ваза чешского хрусталя. Подарок  лучшему библиотекарю района. Книги были уже не в моде.
      И тут появился Шурка.
     Мать привела его в дом, когда Санька купал  малышку в эмалированном тазу.
 - Баня, а через дорогу раздевалка! - юморнул Шурка и показал Саньке набор  вставных рондолевых зубов.
 - Ты, Санечка, его не бойся, он добрый... – захмелевшая мать присела на кушетку. В руке у нее была свернутая вчетверо пятисотенная купюра.
 - Усек, фраерок! И доброта моя не имеет границ, – гыкнул Шурка и  синими от наколок большими пальцами стал разминать беломорину.
    Границы Шуркиной доброты Санька узнавал еще добрых  полгода…

     Спрятав гитару, Санька подошел к кровати и взял на руки  осипшую от крика Любаню. Почуяв родное тепло, девчонка утихла.
     Мамка лежала рядом с кроватью на тонком, связанном из лоскутов  цветном коврике. Короткая джинсовая юбка бесстыдно задралась, открывая расползшиеся  в паутины рваные колготки. Лица ее он не видел.
     Санька достал пару картофелин из  карманов  куртки. Они еще хранили тепло. Очистив клубни от золы, Санька размял их в маленьком блюдце, капнул подсолнечного масла и, растерев по блюдцу картофельную массу, стал кормить лежавшую на кровати  Любаню. Девочка ела охотно и даже причмокивала от удовольствия.
- Ну, сучёнок, сейчас я тебя делать буду! – пьяная физиономия  ворвавшегося в дом Шурки  не сулила ничего хорошего.
      Любаня  взвизгнула от испуга и вновь залилась протяжным ревом.
- Дай ему, Сашенька,- хрипела Шуркина подруга, – старших уважать надо.
     Шурка потянулся к пояснице, снял кожаный армейский ремень с медной бляхой и двинулся на Саньку. Тот, как волчонок, отпрыгнул от кровати и бросился к выходу.  На пути стояла толстая тетка с намалеванными губами, так и  желая вцепиться в Санькино ухо.
    Отпрянув, Санька больно ударился  боком о столешницу. В руке его сам собой оказался острый кухонный нож с  ручкой, обмотанной изолентой.  Он поднял его двумя руками над головой.
    Тетка взвизгнула и присела от неожиданности.
- Он убьет тебя, Сашенька! – прошипела она.
- Не бзди! Испугается, дешовка! – выставив вперед рондолевые зубы, Шурка двинулся на Саньку, наматывая на руку кожаный ремень.
       Сашка коротко взглянул на мать, лежавшую на грязном коврике. Лица ее он не видел.
    Санька закрыл глаза и бросился  вперед. Острое лезвие вошло точно в середину Шуркиного горла. Темная, как спелая вишня,  горячая кровь брызнула из раны. Шурка обмяк и как мешок свалился на грязный пол.
     Хриплая тетка завыла в голос и вылетела в сени.
     Санька подошел к кровати, взял на руки, вдруг  утихшую Любаню, докормил остывшей уже картошкой из блюдца и завернул  сестренку в  простенькое шерстяное одеяло.
     Надевая на ходу куртку, он достал  из ниши гитару и  вышел в сад.

     Как ни странно, угли все еще тлели. Уложив Любаню  на приступок колодца, Санька быстро раздул костер.  Утерев испачканные сажей руки, он взял  гитару и стал вспоминать пятый аккорд…                   


       




Copyright MyCorp © 2017