Поиск

Календарь

«  Декабрь 2017  »
ПнВтСрЧтПтСбВс
    123
45678910
11121314151617
18192021222324
25262728293031

Статистика





Среда, 13.12.2017, 21:35
| RSS
Главная
Юрий Резни. Заказной портрет


ЗАКАЗНОЙ ПОРТРЕТ

 

 

Прошло чуть больше года как молодой, но подающий надежды художник Алексей Бражников написал на заказ семейный портрет врача-стоматолога Чапковского Семена Ефимовича. Алексей периодически лечил у него вечно больные зубы, и Семен Ефимович уже практически был ему родным и близким человеком. Поэтому, когда Семен Ефимович предложил написать портрет своей семьи, не забыв при этом предупредить, что всех денег сразу выплатить не сможет, а просит предоставить ему рассрочку, Алексей согласился. В то время в деньгах он нуждался, поистратившись на ремонт все тех же зубов. Да и что скрывать, лишних денег в семье Бражниковых не водилось.

И вот теперь один раз в месяц Семен Ефимович звонил Алексею, и Алексей шел в поликлинику получать, словно зарплату, какую-то часть суммы. Были случаи, когда очередная сумма шла в зачет на лечение зубов. Но бывали исключения - наступал новый месяц, а звонок от Семена Ефимовича не раздавался, и тогда Алексею приходилось звонить самому, и Семен Ефимович извиняясь многократно и ссылаясь на занятость, просил перенести выплату на ближайшее время.

Так получилось и в этот раз. Алексей позвонил Чапковскому и услышал в ответ, что денег сейчас нет, но нужно прийти забрать картину на какую-то доработку.

- Все подробности при встрече, - заинтриговал в заключение Семен Ефимович. - Завтра с утра я в поликлинике, ну а после обеда, милости просим - ко мне домой.

Он был красивый мужчина с несколько театральной внешностью, темными глазами на смуглом лице и седой не по возрасту, совершенно белой шевелюрой. Одевался Семен Ефимович подчеркнуто модно и, пожалуй,  немного щеголевато. Он был со всеми одинаково приветлив, любил шутить, и порой было трудно понять, шутит он или говорит серьезно. Чапковский был старше Бражникова на двенадцать лет, но просил Алексея в не рабочей обстановке называть его просто по имени, чем в конец и расположил к себе Алексея.

На следующий день, предварительно позвонив, Алексей пришел к Чапковскому. Снимает пальто в прихожей, вешает на вешалку, и в этот момент ловит себя на мысли, что так уже было в тот первый раз, когда он получал заказ на картину. Тогда Семен Ефимович его встретил, достал из холодильника по запотевшей бутылочке пива, они сели на диван, пили пиво, а Семен Ефимович рассказывал, чего бы ему хотелось видеть на картине. Солнце через окна заливало всю комнату. В лаковых полах отсвечивала дорогая мебель. Пришла и присоединилась к ним жена Чапковского Софа - не сказать, что красивая, но миловидная на свой лад женщина. Она выглядела моложе своего мужа и вероятно была сверстницей Алексея. В ее наружности было что-то готическое. Угольно-черные, рассыпанные по плечам вьющиеся волосы, большие черные глаза и бледные узкие губы. Алексей обратил внимание на ее руки: белые, тонкие, они заворожили его своим прямо-таки античным изяществом. Он любовался ими со всем восторгом знатока и ценителя искусств.

Софа принесла фотографии, подсела и, так они сидели, рассматривая фотографии. Алексей отбирал снимки, нужные ему для работы. Прибежал их пятилетний сынишка, кучерявый, как каракуль, и залез на диван рядом с мамой. Короткие его ножки не доставали до пола и болтались, словно кукольные. Атмосфера тихого счастья витала в воздухе, и тогда Алексей испытал чувство умиления от этой семьи и, смотря на них, подумал: вот настоящие муж и жена, действительно - одна плоть.

- Плохо снято, - говорил Алексей, рассматривая ту или иную фотографию, - выражение не ухвачено. Перед аппаратом человек часто конфузится.

Потом он попросил их сфотографироваться на его фотоаппарат, который всегда носил с собой в кофре, отчего даже был больше похож на фотографа, чем на художника. Чапковские перед фотоаппаратом встали в позу, натянули улыбки. Он поймал их в объектив, стараясь взять нужный ракурс. Напоследок, уже у двери, он еще раз окинул семью цепким профессиональным взглядом, стараясь сохранить в памяти образ…

Но в этот раз все было не так.

Повесил Алексей пальто, наклонился, чтобы шнурки на ботинках развязать, а Семен Ефимович вдруг говорит:

- Чтоб ты не мучился с ботинками, давай, я тебе картину сам вынесу.

В эту минуту Алексей почувствовал себя недоумком, но быстро сообразил и ответил:

- Ну да, конечно… Было бы здорово... вынеси, пожалуйста. Только, что случилось?

Семен Ефимович метнулся в комнату, а Алексей тем временем стал завязывать уже распустившийся на шнурке узел.

- Ты знаешь, я тебе не говорил, мою семью вторично навестил аист - родилась дочка, – заговорил из комнаты Семен Ефимович. - Нужно пририсовать, - через пару секунд он появился в коридоре, в одной руке  у него была картина, в другой - целлофановый пакет.

- Поздравляю… - только и успел сказать Алексей, а Семен Ефимович уже продолжал:

- С моей стороны, конечно, было безумием заказывать эту картину. Но ты мне не возразил, долго, но все же ее написал. Теперь-то я вижу, что это глупость: рисовать меня, Софу, ребенка! Зачем? Жизнь идет, все меняется… И я вот о чем подумал: ладно, если такая картина уже существует, то почему бы ей тоже не измениться во времени?! - он гордо вскинул голову и на его шее треугольным утесом выступил кадык. - Теперь у нас есть еще один ребенок, я думаю, ты легко бы мог и этого ребенка вписать в историю. На картине в руках у Софы большой букет цветов, который легко можно переправить на сверток с малышкой.

Алексей, все это время слушавший Семена Ефимовича, и, не имея возможности вставить хотя бы одно слово, от неожиданного предложения застыл с идиотским выражением на лице: он не понимал в шутку или всерьез говорит сейчас Семен Ефимович.

- Я вполне серьезно! - словно прочитав вопрос, заверил Чапковский.

- Это… конечно, можно, - начал опешивший Алексей, - но, понимаешь, сам сверток на холсте получится размером в два сантиметра, а поэтому никакое личико там уже не будет видно. И в целом, оно будет смотреться не ребенком, а каким-то поленом в руках. Думаю, ничего дорисовывать не стоит.

Он немного помолчал и, волнуясь, заговорил снова:

- Так с готовой картиной не поступают. Что с того, что в семье появился еще один ребенок?! А если еще один появится?

- Вот-вот, я и говорю: картина живет с семьей одной жизнью! - повторил Семен Ефимович, будто и не слышал вовсе Бражникова, сосредоточив внимание на своей идее. - Появится еще один, значит еще дорисовать. Повзрослели дети - тоже подправить! - В его торжествующей уверенности было что-то пугающее.

- Ну, это не серьезно, - дерзнул заметить Алексей. - Эта картина отображает конкретное время и состояние и, если в семье произошли изменения, и есть желание их отобразить, то нужно писать совсем другую картину. - В душе у него бушевала буря, и он сдерживал себя, чтобы не взорваться.

- Зачем мне две картины - не сдавался Чапковский, - когда можно исправить всего-навсего одну?! А потом, ты предлагаешь мне дополнительные расходы, а я с тобой еще за эту не расплатился.

«Оскорбительно все это, - думал Алексей, - как можно говорить таким вот образом о картине? Это же к искусству никакого отношения не имеет».

Дальнейший разговор продолжать было бессмысленно. Каждый из них был уверен в своей правоте, а потому оба они замолчали.

Но тут, словно опомнившись, Семен Ефимович засуетился и полез в пакет:

- Я тут приготовил для тебя кое-какие вещи, - сказал он и вынул шерстяную безрукавку и свитер. – Они конечно ношенные - я носил, - но еще хорошие. Тебе, я думаю, пригодятся. А еще у меня есть несколько рубашек…

Алексей не успел опомниться, как он снова метнулся в комнату и вынес на плечиках штук пять рубашек. Алексей растерялся. «Ситуация не из приятных: унизиловка какая-то! Конечно, они выстиранные, отглаженные, но все равно видно, что уже ношенные-переношенные» – думает Алексей, но что сказать не знает. Начал что-то мямлить, мол, рубашки у него есть, и что он вообще рубашки такого плана не носит. Это - костюмный вариант - не его стиль.

- Не знаю… свитера, может быть, и пригодятся, только куда мне их сейчас? Тут кофр, в другой руке картина!.. - любыми путями Алексей хотел отказаться от подарков.

- А ты их в кофр! - наседает Семен Ефимович. Сам быстренько хватает кофр, садится на корточки и на коленках аккуратно всовывает сверток. Застегивает и довольный собой заявляет:

- Видишь: поместились! А ты боялся!

Делать нечего и Алексей произносит:

- Спасибо! Покажу жене, она у меня главный советчик, если скажет, что подходит, значит, оставлю, если нет - принесу обратно.

Таким образом, Алексей надеялся не давать окончательного ответа. Характер у него был безобидный и до наивности детский. Сердиться он не умел, настаивать и перечить не мог, и потому другие часто этим пользовались.

- Да, конечно, пусть посмотрит, - говорит Семен Ефимович. - Посоветуйтесь, но я думаю, они тебе очень даже подойдут, - и, сделав паузу, добавил, - ну, а цену тебе я потом выставлю. - И, щуря лукавые глаза, он довольно улыбнулся.

Алексея словно кипятком ошпарили, и он до боли в голове стиснул зубы.

- Почему потом?!

- Можно и сейчас, - как ни в чем не бывало, сказал Семен Ефимович.

- Безрукавка - двадцать долларов, свитер - пятьдесят.

Алексею пришлось собрать все силы, чтобы сохранить спокойствие. Услышав про цену, первым его желанием было ударить Чапковского по голове чем-нибудь тяжелым, хотя по натуре он был миролюбивым и даже мальчиком не любил драться. «Как так? - возмущался в душе Алексей. - За свои поношенные вещи Чапковский хочет высчитать с моей работы семьдесят баксов! За что? За это старье! Не новое, с чужого плеча, мне и даром оно не нужно! А я наивный уже подумал, что он просто хочет мне подарок сделать».

На душе было до того скверно, что дай сейчас ему пистолет - он бы не раздумывая застрелил Чапковского. Жестоко, конечно, и не в его характере, но только один выстрел, а потом можно опять быть добропорядочным и законопослушным.

- Ладно, - сказал он, поборов острое желание бросить в лицо что-то резкое, обидное и злое. - Закончу работу, позвоню.

- Давай краба, - Семен Ефимович крепко пожал руку Алексею и открыл дверь.

«Вот тебе и милый человек!» - подумал Алексей, спускаясь на лифте. От посещения Чапковского у него остался какой-то смутный, неприятный осадок. Он даже не мог разобраться и понять, что ему неприятно больше: желание Чапковского исправить картину или продать старые вещи.

Пришел домой, стал рассказывать жене - она сначала смеялась, потом возмущалась, а в конце, так же как и он, оскорбилась: Ну что за люди? Муж у нее талантливый художник, и пусть не всегда у них в семье водятся деньги, но не до такой же степени, чтобы за свою работу получать обноски.

- Не нужны нам его подачки, - сделала она заключение. - Пусть заплатит за работу, как обещал, а одежду, если нужно, мы и сами купим. Новую, а не из секонд-хенда.

- С картиной-то что делать? Совершенно душа не лежит потакать маразму. Бред какой-то! Согласиться означало бы расписаться в собственной глупости.

- Я не художник, я всего лишь твоя жена, и я прекрасно тебя понимаю, - она смотрела на него непритворно любящим взглядом.

- Потратить столько времени на эту работу, думать над композицией, прикидывать, как лучше выразить на холсте семейную идиллию, проверять всевозможные варианты… Я писал на заказ, но я не изменял своим вкусам. А получается что каждый, кому не лень, может сделать из моей работы посмешище.

До самого вечера Алексей находился в отвратительном настроении, но на следующий день все же принялся за работу, а еще через пару дней все исправления были закончены и, прихватив пакет с вещами, Алексей, снова пришел к Чапковскому. Он долго обдумывал все, что ему скажет. Получилась целая обвинительная речь. Семен Ефимович открыл дверь, обезоруживающе улыбнулся, и будто ничего не случилось, сказал:

- Добро пожаловать, гений всех времен и народов!

Вся обвинительная речь сразу же как-то обесцветилась и показалась Алексею неуместной. Хоть бы маленькая зацепка на лице или в жестах Семена Ефимовича, тогда Алексей сказал бы ему все, что хотел. А так - ни одного повода, и Алексей растерялся. Только и смог сказать:

- Вот картина - сделал все, как ты просил… - Он отказался от приглашения пройти в комнату и остался у порога.

Семен Ефимович поставил картину на стул, так, чтобы она была видна и Алексею, и начал нахваливать, словно видел ее впервые. Потом назвал Алексея сеятелем прекрасного. Алексей насупился и молчал - он не любил, когда его хвалили, а Семен Ефимович как-то плавно перешел к финансовому вопросу:

- Извини, но в ближайшее время я не смогу выплачивать твой гонорар, - он испытывающе посмотрел на Алексея, и кадык на его шее опять заходил ходуном. - Войди в мое положение. Скоро лето: мне будет нужно отправить Софу с детьми на отдых. Морской воздух и все такое… В Москве, сам знаешь, что творится летом. Уже подыскал место подешевле - в Болгарии. Но перелет, пансион, то, сё, няню нанять - Софа с двумя детьми одна не справится, короче - одни растраты. Так что какое-то время тебе я платить не смогу. Мне будет тяжело все это потянуть. Понимаешь?

- Понимаю, - не раздумывая, ответил Алексей, и Семен Ефимович с наигранной веселостью продолжил:

- Я в тебе не сомневался. А что ты мне скажешь на счет вещей?

- На счет вещей? - зачем-то повторил Бражников и хотел уже достать из кофра пакет, но что-то ему помешало это сделать. - Ты знаешь, вещи мне действительно подошли. Ты был прав. И жене очень понравились. Так что к зиме, благодаря тебе, я утеплился.

- Ну, вот видишь. А ты не хотел брать. Надо слушать дядю Сёму. Дядя Сёма плохого не посоветует. И тебе хорошо будет, и мне полегче: семьдесят баксов, я тебе скажу, на дороге не валяются.

На улице накрапывал дождь, и Алексей поднял воротник пальто. Не далеко от входа в метро, прислонившись спиной к стене, сидел бомж и просил подаяние. Алексей вынул пакет с вещами Семена Ефимовича и положил около нищего. Тот удивленно поднял глаза.

- Теплые вещи. Возьми. Если не пригодятся, подари друзьям, - сказал Алексей и так глубоко вдохнул свежий воздух, что кольнуло под ребрами. Еще никогда в жизни он себя не чувствовал так хорошо, как сейчас.

 


Copyright MyCorp © 2017