Поиск

Календарь

«  Сентябрь 2018  »
ПнВтСрЧтПтСбВс
     12
3456789
10111213141516
17181920212223
24252627282930

Статистика





Воскресенье, 23.09.2018, 01:45
| RSS
Главная
Иван Белецкий, Давид Скляр


 
Волны набегают на берег по две


Заря. Волны набегают на берег по две, или по три, или по четыре. Сбивают о рассыпчатый песок спесь, оставляют возле бетонного парапета водоросли в пене. Ничего непредвиденного, я спокойно продолжаю грызть ноготь. Расплывающиеся у горизонта лодки пропускают через матерчатое решето воду, находя в тяжелом сне переворачивающуюся с бока на бок рыбу. Зима в этом году - только слово из учебника географии, сноска под климатической картой, наводящая на школьника умиротворенную дремоту: и мел поднимается то вверх, то вниз по доске, как темная полоса мушки.
Я сижу на мягкой скамейке.
Берег обступает залив, будто чужие губы в эпоху поцелуя. Где-то там закругляется любовь окружающего вас к окружающему вас - и все хорошо, и ветер с моря.
- Вот это погодка, так ведь? Красивое место, да, Марк? - повернув лицо в профиль, говорит мне тридцатилетний парень у портика, - дивный вид, непередаваемая...
- За твою спину заехал пароходик, не чешется? - я скалюсь. Его курносый профиль существенно портит картинку. Такую мордашку никогда не станут чеканить на монетах - подорвет любовь к родине. Приятный теплый ветер, кроны деревьев подметают пафосные облака быстротекущей жизни (о-о, дух искусства не прошел мимо, кажется, это его перья щекочут в носу).
Бриз аккуратно держит сухие теплые ладони прохожих. Вдалеке, на краю деревянного пирса, виднеется силуэт сидящего человека: болтает ногами в воде и следит за восходом солнца. Соленый шум моря - будто размеренно бегущий по фитилю маячок шелестит, разгребая листву: неизменный намек на скорое кораблекрушение: спокойный, не терпящий возражений.
- Ну что, пойдем к причалу?
- Пойдем, - я плюнул на тротуар и растер слюну подошвой ботинка.
- Что за имя - Марк, римское? Папа был без ума от итальянской одежды?
- Нет, скорее немецкое.
У него отвратительная улыбка. Верхняя губа слишком сильно уходит вверх: челюсть вот-вот выскочит на колени. Спустя пару секунд он засмеется, прихлебывая от удовольствия - гармошка вывалится из рук медвежонка и дыхнет спертым воздухом. Как его зовут? Вот черт... Костя?
- Немецкое? Чушь, - заткнулся, молодец, что ничего не сказал о неравнодушии отца к облегающей череп каске, переборол себя.
- Нет, не к причалу: меня потихоньку начинает раздражать это бульканье.
Собеседник останавливается; спотыкаясь о буйки, бродит глазами по морю. Одиссея, способная уложиться в минуту. Дольше он не протянет.
- Не к причалу, - повторяю я, - пойдем отсюда. С меня хватит.
Я сворачиваю под мост, в сторону города. Чистое небо, без туч. Рассеянный взгляд приковывает к ультрамарину крыши домов, и пространство превращается в детский рисунок. Если бы я мог, я бы видел себя в нижнем правом углу - распластанным по тянущимся вверх серым квадратикам. Впрочем, самолюбование тоже имеет границы - небо возвращается к исходному прямоугольному состоянию, лишенному чего бы то ни было, кроме равномерного синего цвета.
Я еще раз оборачиваюсь к распрямляющему волны горизонту. Додумываемая пена бьется о рельефную каменную стену, вызывая большее отвращение, чем плевок на плоскости. О чем речь, конечно, нужно двигаться: море вовсе не бодрит. Городок достает из-за пазухи солнце, разбавляя безлюдно-мраморную набережную разноцветными кругами и пятнами, да? Жаль, что из-за поворота не вывернет некто в тунике.
- Пойдем отсюда, Марк, - я разворачиваюсь, и, не оглядываясь на блаженно застывшего приятеля, переступаю сразу через несколько плиток, - Пойдем, пойдем, - суматошно машу рукой, перебегая дорогу, - давай уже, - широкая спина на противоположной стороне понемногу сливается со всем, на фоне чего может раствориться серый свитер с белыми полосами.
- Пока у меня есть время, и я ничем не занят, - он говорит достаточно тихо для такого расстояния, но я все же слышу, - я хотел бы заглянуть в один город на той стороне, - он ткнул пальцем в море, - мне было бы интересно. Я пойду, - жест в сторону причала, - насколько помню, паром отправляется как раз по субботам. Я узнавал, - кривовато ухмыльнулся и пожал плечами, - отложим шарканье мостовой бугристыми подошвами до лучших времен.
- А что там? Климат получше и женщины покрасивее?
Марк делает вид, что не расслышал вопроса: мне приходится возвращаться, наступая на затертые белые полосы асфальта, - Что там? Вернулся гастролирующий театр? Что-нибудь более стоящее?
- Пойдем, не хочу опаздывать. Не самое приятное чувство - опоздать на паром, решение сесть в который мне стоило очень дорого.
Хочется притворно возмутиться - мол, что за бред; мол, сколько ты думал перед тем, как высказать эту чушь; какой еще паром - разве он предназначен для коренных обитателей суши, разве гвалт пассажиров и шум двигателя будут достойной альтернативой свисту сирен? Может, для адекватности масштаба стоит предпочесть лодку - я согласен быть рулевым, а то и надсмотрщиком с плетью - да что там говорить - я согласен на роль пары-другой надсмотрщиков...
Я припоминаю планы на вечер, коридор, презрительно ведущий в комнату, превратности геометрии, упорно ограничивающие все тот же объем воздуха теми же стенами. М-да, планов будто бы нет; отец, оторвавшись от газеты посмотрит в сторону и поинтересуется, как прошел день. Слышал ли я последние новости? Едкий, сухой голос начнет рассказ о ненашумевших театральных новинках и последствиях войны; о новых, пусть и дешевых, туфлях и отмененном внеочередном собрании жильцов. Я, пережевывая холодную котлету, привычно подавлюсь на слове "республика"; на фразе "заходила твоя жена" или "ты еще не уволился?" я захочу опрокинуть чашку с переслащенным чаем, или вырвать газетенку, или плюнуть на бурые доски пола. Чувства, яркость которых задержалась на десяток лет.
Я кашляю и, выжимая из глаза неуместную слезу, говорю:
- Пожалуй, не стоит бросать тебя одного - конечно, если ты не против, - и скучающе отворачиваюсь от призывающего сменить обстановку моря.
Марк щурится. Как кажется, он хочет встать в патетическую позу, и протянув руку к солнцу, произнести достойную истинного мужа и т.д., речь. Но ничего такого не происходит - мы спускаемся к морю, ищем кассу, стоим в очереди, покупаем билеты, "Почти Дюнкерк", - говорит Марк. Я разглядываю мятый прямоугольный листок бумаги.
- Вовсе не похоже на пропуск в другую жизнь.
- А ее и не будет, - я подмигнул, - до отравления четверть часа. Что-то горит, так ведь? Сигаретный дым на северо-западе - фатум прикуривает. Где-то в твоем районе.
- Да? Я заберусь куда-нибудь повыше, - он пробежал вслед за галопирующей детворой вверх по лестнице.
- Отсюда тоже плохо видно, - кричит он, припрыгивая на носочках туфель, - черт его знает, может школа горит. Где-то в моем районе это точно. Тушат, кажется. Ничего не вижу. Ну и бог с ним.
- Не твой-то хоть?
- Наверное, не мой. Мой левее.
Я прохожу по причалу, соль вгрызается в рукава свитера, ветер здесь посильнее. Пассажиры на дрожащих коленках уже проходят по короткому мостику, юноши в сине-белом подхватывают под руки девушек, невзирая на укоризненный взгляд юношей в серо-коричневом. Перед тем, как протянуть билет контролеру я долго нерешительно смотрю вперед - сквозь окна ресторана на пароме. Константин догоняет меня, беспокойно поглядывая через плечо в сторону города, где небо надевает на предплечье темную траурную повязку.
- Спасательные шлюпки на месте? - сделав серьезное лицо, говорю я человеку, разрывающему мой билет.
- Да.
- Точно? - парень, засуетившись, оглядывается по сторонам и повторяет "точно".
- А в чем дело?
- Все поместятся? - подхватывает Константин, улыбаясь и похлопывая меня по плечу, - Какова сумма страховки парома?
"Мы уже отправляемся, проходите" - говорит, выкидывая обрывки билетов в воду, студент, или, может быть, он постарше - после нескольких фраз общения становится непонятен его возраст. Сутул, старческая походка, длинные руки еле двигаются. Судя по нарочито замедленным движениям ему в этой жизни торопиться вроде бы некуда. В то же время лицо без единой морщины, и волосы прикрывают лоб. Он сморкается в платок и, бросая его на пристань, идет вслед за нами.
- Так куда мы едем, Марк? - слышу я сквозь визгливый шум восхищенных девушек: тронувшийся паром немного качнуло. Константин усаживается на пластмассовый стул возле борта, безвкусная музыка потихоньку начинает действовать на нервы. Указательный палец моего приятеля чертит на ладони что-то похожее на карту местности.
- Надолго? - он спрашивает.
- Не могу ничего обещать, но паром отходит обратно, по-моему, в восемь. Да, в восемь. Ничего, мужайся. Мы же истинные морские волки, понимаешь ли.
Все очень натужно, но он находит место кривлянию, фразы про поднимаемые паруса и морских чудовищ сопровождаются энергичными широкими жестами. На небе потихоньку начинают появляться молочно-серые облака, и уже не ясно - где побледневший дым пожара, а где все прочее. Может, и школа. Отец, наверное, смотрит в окно и клянет пожарных. Или школьников, или учителей - кто его знает. Я чувствую раздражение и начинаю смотреть на волны. В глазах рябит - так дергается занавеска, подчиненная порывам горячего ветра, или вечносерые хлопья пепла покрывают глянец письменного стола.
- Чего задумался? - спрашивает Марк, следя за моим взглядом, пробуравливающим в небе дырки, - можешь поспать, кстати. Я разбужу.
Он уходит вперед вдоль борта. Металлические перила с потрескавшейся краской поддерживают его локоть. Линия берега распрямляется - кораблик, смеясь, убегает, как пущенная в никуда стрела с проржавевшим лезвием.
Жарко. Хрупкое судно. Сколько лет прошло? Пять, шесть, семь? Много. Достаточно для того, чтобы борода уперлась в грудь и напомнила, что пора. Все случилось иначе, но случилось. Первым делом нужно будет зайти домой, посмотреть на расколотые кирпичи, или, может быть, на пустырь, на съехавшую крышу, легшую у дороги, как перевернутая шапка. Посмотреть на то, как развалины растут от улицы к улице, как туфли покрываются известью, как дети пинают гильзы, как трава пытается прожевать осколки. Дельфины выпрыгивают из воды, пассажиры подскакивают с мест, ветрено. Ветер. Морская вода ждет, когда на моем лице появится ее отражение, якобы элегантно пропускает меня вперед - но мускулов у лица может и не хватить. Театр, опустившийся на пятую точку. Валяются ли еще на улицах ботинки и рукава рубашек, неужели на набережной все тот же запах сгоревшего кофе, машины лихорадочно носятся по дорогам, жители избегают окон, плющ крепче прижимается к стенам, или больше нет? Или этого больше нет, как нет и того судна, спасающегося от берега.
Мы пробираемся сквозь волны. Любопытно - как называется наше судно - "Квин Мэри"? "Маджента Стар"? Явно не "Бисмарк" - хоть я и слышал рассуждения Марка о войне, но лица пассажиров излучают радость ожидания. Впрочем, ничего не мешало радоваться и офицерам в просторных, обитых матовым сукном, каютах - до поры, до времени, конечно. Я сминаю эту мысль, и она тонет в рассыпчатых гребешках, взбирающихся на палубу. Наш берег потерялся в дымке, но облака - или все-таки дым? - упрямо строят дорогу, параллельную борозде в волнах. От одной мостовой к другой.
- Доплывем - мне надо позвонить домой, - говорю я Марку. Он кивает:
- Хорошо, думаю, телефон там все же есть.
В трубке зашипит, старческий голос смешается со скрипом эфира, дав понять, что огонь не заштриховал ни потемневшего от времени комода, ни сползающей на нос роговой оправы, ни фарфоровых статуэток, марширующих по полкам. Хм. Что бы я мог противопоставить этой роговой оправе? Неуверенное "Отец, я сегодня приду поздно"? В конце концов, я даже не могу вспомнить ничего, заставившего меня послушно кивать в ответ на "Нет, ты не понял". Я мог бы придумать пару историй о мутных, пропахших мастикой и маслом, зимних вечерах после школы - отбитые линейкой пальцы? порванный журнал? усатые портреты предков на стенах? Что-нибудь еще? "Мой отец - большой человек", - нечто подобное, не раз вылетавшее из моего рта, помнится хорошо. Почему-то без содрогания я представляю огонь, карабкающийся по ножке стула. Комната всегда была огромной и пустой, паркет простирался до горизонта, плавно переходя в такое же лакированное море - и я поднимал глаза вверх, пересчитывая пуговицы мундира, доходя до самой верхней - шестой, чтобы резко отвести взгляд, не дав ему проскользнуть по тогда еще убедительно сверкающим стеклам; зная, что зрачки под ними уже поворачиваются навстречу.
- Немного осталось?
- Час-полтора. Я бы на твоем месте все же переполз под какой-нибудь карниз - через пару минут мы, наконец-то, догоним дождь, - Марк протянул указательный палец к горизонту, укутанному в темную шаль туч, - на том берегу будет свежо.
Пассажиры потянулись прятаться под небольшой навес - редкие капли уже смачивают палубу, воздух стал еще более влажным. Я втискиваюсь между двумя спасательными кругами, плотно прижимаясь к металлической стене, и начинается дождь. Стулья заливает водой. Марк стоит на противоположной стороне парома, опершись на перила, спрятав голову под перевернутый ножками вверх табурет; вода попадает ему за шиворот, но он, судя по всему, уже сошел на берег. Ветер наклоняет теплые капли параллельно полу, заставляя окунуться, одно большое море сверху и снизу сжимает плоское блюдце судна, и я прикрываю ладонью рот, чтобы спокойно дышать. Сползаю на корточки, соленая вода льется с волос на подбородок, хочется спать; Марк ставит табурет на место, и идет в мою сторону, разводя руками, улыбаясь и выкрикивая "ну, что я говорил". Глубокие лужи палубы смывают краску с туфель, я встаю навстречу другу, сдувая капли с носа. Мое "не шлепнись" ненамного опережает его падение. Брызги накрывают чертыханья, крик "тону" и гогот.
Константин ухмыляется, пока я поднимаюсь со скользкой палубы, и, прихрамывая, ковыляю к лавке. Болит нога - чуть выше ступни. Я сажусь на распухшие от влаги доски и начинаю массировать щиколотку.
- Не сломал? - вроде бы заботливо спрашивает Константин, заслоняя свет.
Я молчу. С его волос капает мне на брюки, я возмущенно вскакиваю, но тут же, морщась, сажусь на место. Отлично. Триумфальное возвращение на Родину обещает быть незабываемым. Я впечатаюсь в обломки городского пейзажа, и мое перекошенное лицо заменит перекошенный дорожный знак или опустевшую оконную раму. Но это потом - а пока растянутое сухожилие твердит о себе громче, чем знакомый номер дома или уже как седьмой год остывающий за заднем дворе осколок. Константин садится рядом, пытаясь завернуться в рукава куртки. Кажется, он дрожит. Я пытаюсь понять холодно ли мне. Вроде бы нет; осталось ждать фразы "он держится молодцом", или чего-то подобного.
Проходит полчаса. Может, и больше. Тучи понемногу рассеиваются, я разминаю ногу - боль не уходит. Самые смелые из пассажиров начинают нетерпеливо подтягиваться к борту, тыча пальцами в терпеливо ожидающий нашего прибытия берег.
Полдень. Я невольно вздрагиваю, увидев самолет в небе над берегом. "Друг мой, главное для тебя сейчас вовремя взобраться на борт, вжаться в толпу испуганных попутчиков. Можешь даже зажмуриться. Ты сжег все вещи? Завтра от этого местечка останется лишь пыльный дым слишком чужой трубки. Поэтому стоит поторопиться. Давай, спеши (я побежал вслед за чужой спиной, сзади мне постоянно наступали на пятки)". Не бомбардировщик. Я все еще помню свои дневничковые записи.
- Пойдем к трапу, - торопливо бормочет Марк, - завтра здесь не должно было быть даже воздуха. Видишь, Константин, завтра наступило семь лет назад - воздух уже успел взять свое, заполнил вакуум. Мы обойдемся без скафандров, я надеюсь, да?
- Да, - шутить нет никаких поводов. Я бы с удовольствием побродил в компании ковыляющего друга по улицам города, довольно смахивающего на родной, без аккомпанемента. Прибрежные города в этом климате, по всей видимости, списаны один с другого. Стало чуть холоднее, рубашка, задубев от соли, почти высохла. Дрожь время от времени возвращается, я осторожно сглатываю, ощущая движение по начинающему саднить горлу; глаза отказываются следить за морем, сами собой закрываясь. Марк дергает меня за рукав, и мы медленно продвигаемся к выходу в город; чья-то широкая спина закрывает свет, я тупо смотрю под ноги. Состарившийся за время плавания студент вяло кивает нам, сплевывая в воду.
- Вот и приплыли, - говорит он.
Набережная не выглядит разрушенной.
- Думаю, все уже восстановили, - угадывая мои мысли, рассуждает Марк, - я слышал, в этот причал во время эвакуации попала бомба. Ну что, пойдем, посмотрим - что сейчас на месте моего дома?
Он, приволакивая ногу, переходит через дорогу и на глазах съеживается при виде обступающих нас непострадавших зданий.
- Это школа, - растерянно говорит он, указывая на приземистое светлое строение. Я пытаюсь понять, почему не видно детей - снова война? растянувшийся на годы комендантский час? - но быстро вспоминаю, что сегодня воскресенье.
- Далеко еще? - мой голос хрипит, как продырявленный рупор граммофона. Все-таки холодно - или поднимается температура? Хочется подержать руки над газовой конфоркой, я вспоминаю, что надо найти телефон.
- Далеко, - на ходу отвечает Марк, с надеждой и недоверием оглядывая окрестности. "В чем дело", - бормочет он, и, несмотря на хромоту, ускоряет шаг. Брови тянутся друг к другу.
Кажется, мы просто слоняемся по кругу. Сколько прошло времени? Час? Хочется спросить - куда мы идем на этот раз и небыли ли мы уже на этой площади, но еще больше хочется сесть, или лечь - пусть даже на грубые камни бордюра. Хочется сказать - "Марк, ты...", но приступ кашля разрывает буквы, и я решаю молчать - что бы ни происходило. Холодно. Болит голова. Я хотел позвонить? Узнать - какой делает огонь всегда бывшую коричневой мебель? Не сегодня.


Copyright MyCorp © 2018