Поиск

Календарь

«  Май 2018  »
ПнВтСрЧтПтСбВс
 123456
78910111213
14151617181920
21222324252627
28293031

Статистика





Четверг, 24.05.2018, 10:54
| RSS
Главная
Олег Клинков



- Что поняли, Виктор Иванович? - Кодомцев говорил, говорил впервые за все это время. Игорю стало жарко. - Кто дал вам пульт?
- Кто? - помедлив, переспросил Кодомцев. - Какая разница - кто? Другим-то не дали... - он горько усмехнулся. - Я ведь теперь даже повеситься не могу. Слишком красиво... Для дерьма - слишком красиво...
- О чем вы, Виктор Иванович? - спросил Игорь, но Кодомцев его, похоже, не слышал. - С чего вы все взяли, что он кого-то не выпускает? - как будто недоумевая, спросил он. - Он не пускает туда. Вот что...
"Куда?.. - подумал Игорь. - Пьяный бред..." И Кодомцев, словно подтверждая эту его последнюю мысль, хохотнул и сказал заплетающимся языком:
- Заходите еще. Не только, значит, "голландцев" там всяких, но и отечественных, значит, алкоголиков не забывайте. Оч-чень патриотично. Да здравствует... Никакой диср... дисркриминации, значит...
"О чем он говорил? - думал Игорь по дороге домой. - Какие гости? Другие существа? Сами "голландцы"?.. Может, они все-таки встречаются и как-то помогают друг другу? Но почему Кодомцеву? Ни жены, ни детей. Не ждет никто... Непонятно... А сам он? Что - слишком красиво?.."
Он добрался до дома, разделся и лег, но заснуть так и не смог. Время от времени его охватывала тяжелая, неосвежающая полудрема, потом он просыпался и долго лежал в темноте, словно со стороны наблюдая за рождавшимися в его мозгу совершенно ненужными мыслями и образами. Они жили и умирали сами по себе, неподвластные его воле.
Один раз с той стороны Городка, где находился дом Тодуа, донесся тоскливый собачий вой, и Игорь подумал сквозь дрему, что надо бы пойти и забрать собаку Олега, и тут же вспомнил, как, сообщая ему об аварии, один из техников сказал, что родственники извещены, а за собакой взялись пока присмотреть соседи, которым Олег обычно оставлял ключи.
"Все отлажено... - рвано и вяло подумал Игорь - Как часы... Как заведено..."
Он проснулся окончательно около четырех. Оделся, умылся, сделал себе несколько бутербродов, выпил чаю. Привычный порядок сам по себе наполнял текущее мимо время смыслом. Затем, прихватив предназначенный Истомину сверток, спустился во двор.
Городок спал. Со стороны посадочных полей не доносился обычный даже в эти часы приглушенный обволакивающий гул взлетающих и приземляющихся капсул. Сегодня это было нормально, в первый день после попыток вывода "голландца" старались не летать. Запрета не было - под тромб попадали совсем необязательно те, кто входил в Канал первым после таких попыток, мог пройти и месяц, и два, и три - Канал был терпелив. Но, так или иначе, в первый день как-то сама собой возникала потребность в профилактике для капсул, в обобщении полученных данных, и в такие дни, наразмышлявшись в ночи - кто больше, кто меньше - об очередной гибели. Городок спал допоздна...
...В Центре управления не было никого, кроме заспанного диспетчера.
- Подарки повезли?.. - необязательно спросил он, зевая и поеживаясь от утреннего холода. - Ну, давайте. Канал пуст... - он снова зевнул, прикрыв рот ладонью.
Игорь вывел капсулу из ангара под слепящий свет прожекторов, забрался в нее и включил двигатели на прогрев. В этот день все можно было делать неспеша, не подчиняясь жесткому ритму взлетно-посадочного графика. Игорь сидел, с удовольствием прислушиваясь к ровному гулу двигателей и чуть кукольным, синтезированным докладам системы тестирования.
Он любил полеты в Джей-канале, впрочем, как и почти все в Городке, кто летал. Эти полеты давали ни с чем не сравнимое, сладостное ощущение полной свободы, позволяя за считанные часы достичь любой точки во Вселенной; они, эти полеты, словно бы возвращали на время что-то, исконно, по праву рождения принадлежащее человеку и отнятое у него. Когда за ним захлопывался люк, и он запускал двигатели, очень многое, нужное и важное еще минуту назад, теряло свое значение, точно исчезая из мира.
Он любил и сам Канал, это гигантское Нечто, обнявшее Вселенную, проросшее в ней или, быть может, бывшее ею самой, лживое и жестокое, прекрасное и загадочное...
"Ну, размяк..." - усмехнулся про себя Игорь. Стартовые системы отработали, и он плавно поднял капсулу в воздух...
...Ему вновь, как и вчера, повезло. Едва войдя в Канал, он почти столкнулся с висевшим по центру щупальца "голландцем", да к тому же это оказалась капсула Истомина, которого Игорь не видел очень давно.
"Как по заказу..." - мельком подумал он.
Алексей Маркович спал, облокотившись на верстак и положив голову на руки. Вечный здесь проливной дождь лил в окно, стекая по стеклам извивающимися струями. Единственная видимая за пеленой яблоневая ветка с молодыми листьями, росшая, казалось, прямо из дождя, суматошно металась из стороны в сторону в нескончаемом своем стремлении увернуться от немилосердно хлеставших ее водяных потоков. И было тихо. Лишь, словно оттеняя противоестественность этой немоты бушующей за окном стихии, где-то наверху ворковали голуби. Возле ног Истомина лежал веник и недометенньй ворох стружек.
Игорь, чтобы не разбудить Истомина, положил рядом с ним на верстак сверток, поднял веник и увидел Ксюшу.
Она, легкая, в развевающемся платьице, сбегала, словно летела, по крутой тропинке к берегу.
- Леша! Леша!.. - кричала она, и нельзя было разобрать издалека, что было в этом крике, радость или горе.
- Ксюша!.. - он вскочил, оставив одежду на песке, и побежал ей навстречу. - Ксюша!..
Он бежал, а горячий песок с каждым его шагом становился все более и более вязким, и он все глубже и глубже утопал в нем, и все нестерпимей болела искалеченная нога. Стало нечем дышать.
- Леша! Леша!.. - неслось в раскаленном воздухе.
И вдруг он увидел, как вспенилась река и поднялось, выросло из нее какое-то громадное, зеленое, отвратительное существо.
Земля ушла у него из-под ног. Он закричал в отчаянии что было сил...
Истомин вскрикнул во сне и проснулся. Он тяжело и медленно поднял голову' и огляделся.
Игорь стоял, онемев.
"Что было?.. - смятенно думал он. - Ксюша?.. Искалеченная нога?.. Это же Истомин..." - ему вдруг вспомнился вчерашний разговор с Божичко, и его слова о Фалинской капсуле как-то сами собой соединились с только что подсмотренным сном Истомина. Это были вещи одного порядка, так подсказывал инстинкт Джей-каналыцика. И его невероятное везение вчера и сегодня, когда "голландцы" сами шли к нему и ждали его, тоже лежало рядом.
Тревога охватила его.
- А, это ты... - Истомин, между тем, увидел Игоря и, заметив в его руке веник, сказал: - Не надо, оставь, я сам... - и, так как Игорь не двигался, повторил: - Оставь, садись вон... - он кивнул на топчан, стоявший в углу. - Как там мои?
- Нормально, - Игорь положил веник, отошел к топчану и сел. - Яблоки уб¬рали .
- Яблоки... Осень, значит...
- Осень. Там Ксения Ивановна передала вам письма, книги... Должно быть, тревога отразилась на лице Игоря, потому что Истомин, внимательно посмотрев на него, спросил:
- Ты чего такой?
- Ничего, - торопливо сказал Игорь. - Все нормально, Алексей Маркович. Спал плохо... ^
Истомин, еще раз внимательно посмотрев на него, взял с верстака сверток, развернул его и словно забыл об Игоре. Он разложил письма перед собой рядком на верстаке, переложил некоторые, устанавливая ведомый только ему одному порядок, затем посмотрел книги, пролистнул, кажется. Толстого, отложил и вновь вернулся к письмам. Он брал их одно за другим, прочитывал, подолгу останавливаясь и глядя в окно, потом клал строго на то же место.
Все было, как всегда. Привычность и обыденность в поведении Истомина скрадывали тревогу, владевшую Игорем. В конце концов, было неясно, что может означать этот прожитый чужой сон. Пока это было только необычно, не так, как всегда, только и всего. Полетные инструкции предписывали немедленное возвращение из Канала в случае, если пилот сталкивался с необычным, но редко кто из Джей-каналыциков, за исключением, может быть, пилотов грузовых капсул, "ломовиков", следовал этому правилу. Канал приучал к необычности, а инструкции писали люди, ни разу не летавшие в нем. По крайней мере, так казалось. ^
Наконец Истомин закончил читать письма, медленно провел над ними ладонью, точно погладил их все, не касаясь, и сказал:
- Хорошо... - затем, полуобернувшись к Игорю, добавил: - Спасибо тебе, Игорь.
- Не за что... Алексей Маркович, - подсмотренный сон уже отошел в сторону, отложился на потом, просто запомнился, а сейчас были более очевидные заботы, - есть подозрение, что выводили кого-то из Канала. Как вы думаете?
- Думаю, выводили, Игорь... - сказал Истомин. - Тошно было... Игорь, убаюканный привычностью происходящего, не обратил внимания на это
"было".
"Выходит, все так... - думал он. - Выходит, с Фалиным- именно поэтому было...
Хоть с этим ясно..."
- Отмучился, значит... - говорил между тем Истомин. - Кого ж выводили?
- Еще не знаю. Вы, Фалин, Божичко - на месте...
- А кто?
- Выводил?.. Тодуа, Олег Тодуа.
- Олег... - с непонятной интонацией сказал Истомин и замолчал. Потом отвернулся к письмам и принялся перекладывать, точно вновь забыв об Игоре. Игорь подождал немного.
- Я пойду, Алексей Маркович, - сказал он. ~ Иди... - Истомин не обернулся. - Спасибо, что возишь... И как всегда, почудилось в голосе Истомина Игорю не осуждение, нет - непонимание. И как всегда, кольнуло сердце, и как всегда, он промолчал...
...Не могло уже быть случайностью то, что буквально через минуту после того, как исчезла капсула Истомина, в щупальце появился новый "голландец". Это не могло быть случайностью, он чувствовал это.
Некоторое время Игорь сидел, не зная, на что решиться.
Надо было уходить немедленно, инстинкт пилота гнал его из Канала, но долгие, порой неделями безрезультатные поиски "голландцев", многочасовые изматывающие ожидания, почти всегда бессмысленные погони, короче говоря, весь его опыт наблюдателя учил его быть бережливым к подобным встречам, несмотря ни на что. Да и, в конце концов, там сидел живой человек, в этой чертовой капсуле...
Кроме того, с самим Игорем не происходило ничего странного. Он чувствовал себя, как обычно. Сон Истомина? Ну, и что?.. Тревога?.. Это естественно...
А "голландец" тем временем терпеливо висел, замерев, словно не желая мешать решению... Чертов "голландец"...
Помедлив еще секунду, Игорь повел капсулу на сближение.
Это был Фалин. Самого его Игорь почти сразу нашел в Комнате, единственной комнате во всем переплетении бесконечных коридоров. Фалин лежал на лавке, вытянувшись и покойно сложив руки на груди. Лицо его В сероватом свете, тускло пробивавшемся сквозь закопченные, проклеенные крест-накрест бумажными лентами стекла, казалось неживым. Однако, он дышал, изо рта его при дыхании вырывался пар.
В Комнате было сыро и холодно. Чугунная печка, стоявшая в углу, совсем остыла.
Игорь пошел к коридор, отобрал в куче хлама два полуразбитых стула, разломал их там же, чтобы не тревожить шумом Фалина, и, взяв дрова в охапку, вернулся в Комнату. «
Фалин уже сидел на скамье, взъерошенный, закутавшись в свою длиннополую в ржавых подпалинах шинель.
- Я же велел тебе не приходить... - сказал он, но так, что можно было не отвечать. Игорь и не ответил.
Он свалил дрова на пол, отыскал в углу половинку старой газеты и , устроившись перед печкой на трехногой низенькой скамеечке, принялся, как умел, растапливать. Однако, то ли от того, что чугун слишком настыл, то ли по другой причине, у него ничего не получалось.
- Не туда мама ручки пришила... - беззлобно сказал Фалин, присаживаясь рядом на корточки, когда четвертая или пятая порции бумаги сгорели бестолку.
Он отобрал у Игоря зажигалку, ловко уложил дрова, и уже через минуту в печке весело полыхал огонь. Фалин протянул к огню свои худые со следами ожогов руки и, словно зачарованный, смотрел на пляску пламени на вычурных, с витой резьбой и полуоблупившейся позолотой, деталях стульев.
- Черт его знает, - сказал он, - вроде бы и не видел никогда такого и не слышал. Может, читал когда-нибудь?.
- Ты о чем?
"А Фалин спокоен, - подумал Игорь. - Совершенно спокоен... Будто и не было вчера..."
Любая перемена в Канале требовала осмысления, за любой могла скрываться опасность. Но Игорь не хотел сейчас. Было что-то унизительное в этой вечной оглядке, какое-то противоестественное, отторгаемое разумом соединение чувства небывалой свободы, которое давал ему Канал, и страха. Хотелось забыть о страхе, хотя бы на время.
Да и вряд ли даже понимание причин перемены в Фалине что-либо прибавило бы к уже и без того тревожной ситуации. В конце концов, он уже пошел на встречу с "голландцем", и .незачем было перемалывать все по-новому. Это теперь ничего не меняло. И ничего не значило...
От печки шло обволакивающее тепло, скрадывая, тушуя тревогу. Глаза Игоря закрывались сами собой, он ведь действительно плохо спал...
- Хлам тут, как я понимаю, весь мой, - между тем говорил Фалин. - Отсюда, - он постучал согнутым пальцем по лбу, - а где вот такие стулья видел, не припомню. Или шинель... Это же надо, джей-каналыдик в кавалерийской шинели... - он поковырял круглую с опаленными краями дырку на шинели с левой стороны груди. - Чья-то... Я и говорю, может, сидит в нас внутри, что и сами никогда не видели, от предков пришло? А? - он спрашивал, не ожидая ответа. - Или вовсе без предков. Скажем, каждый человек имеет доступ к памяти другого, что-то вроде кластерной связи, да еще и не только в пространстве, но и во времени... Может, Канал и есть эта наша общая память, а мы не умеем ею владеть?..
Он говорил и говорил. Игорь слушал, не вникая в смысл его слов и все больше Погружаясь в полудрему.
Когда-то Фалин был блестящим исследователем, самым тонким, пожалуй, в Городке, множество моделей Канала, работавших до сих пор, были его. Однако, попав под тромб и сделавшись "голландцем", он сломался. Он мог еще и теперь как будто умно и необычно порассуждать о вещах, когда-то увлекавших его, но теперь это был просто необязательный, может быть, подчеркнуто необязательный, треп, то, что сам же Фалин называл когда-то "докладом у пивного ларька". Иногда, после долгого одиночества, его прорывало, и тогда он мог говорить часами, не ожидая и не требуя, чтобы его понимали.
Оставаясь один, он что-то писал - раз или два Игорь заставал его со старой, полуобгоревшей, найденной, по-видимому, в какой-то куче хлама, тетрадью. Фалин тут же прятал ее и становился злым. Он никогда не показывал ее и не говорил о ней...
Все это лениво текло сквозь сознание Игоря, такое же необязательное, как и звучавший рядом Фалинский треп.
- Нового клиента уже видел? - скорее всего, не сразу дошел до него вопрос Фалина.
- Какого нового? - Игорь с неохотой открыл глаза. - Божичко, что ли?
- Ну, не знаю, - сказал Фалин. - Должен был появиться где-то после твоего последнего пришествия...
- Последнего?..
Игорь выпрямился. Вчера под тромб не попадал никто.
Фалин, видимо, в ответ на движение Игоря повернулся к нему и вдруг изменился в лице.
- Ты что, Барков, - медленно сказал он, - один в Канале, да?
И, не ожидая ответа, вскочил и рывком за плечи поднял Игоря на ноги.
- Быстрее! Быстрее! - крикнул он, подталкивая оцепеневшего Игоря к двери. - Ну же, быстрее! Дурак!.. Беги! Там зазор есть!.. Ну! Беги!.. Дурак!..
...Зазора тогда уже не было, тромб лег плотно.
Игорь обвел глазами кабину. Стенки ее уже почти полностью поглотили все, что в ней было, лишь кое-где выступали углы когда-то бывших приборов. Он смотрел будто изнутри громадного воздушного шара, надутого в тесноватом, с углами, пространстве.
"Ну, вот и все, - спокойно подумал он. - Вот и все, Фалин. Мы равны теперь с тобой. И с вами, Алексей Маркович. И нет у вас высоты безгрешности передо мной, и нет у меня пропасти вины перед вами. Равны. Равны!.."
"Равны?!. - мысль, невероятная, невозможная, еще не оформившаяся, но уже завершенная, полная, мелькнула у него в голове. - А если?.. Бог ты мой! Ну да, ведь никогда не видели в Канале двух "голландцев" одновременно... Никогда... - он вспомнил вчерашний разговор с Божичко и свой сегодняшний прожитый сон Истомина. - Мы прорастаем друг в друга? Бог ты мой! Значит, мы вовсе не равны, мы просто одно и то же... Что?.. Мы разные проявления одной сущности?.. Какой?.. Что мы есть? Сам Канал? Образ его? Его зеркало?.. Собеседник?.. Но мы не понимаем его языка... А он - наш?.. Он вырывает людей, не думая об их болях и трагедиях. Быть может, он просто не понимает, как ТАКОЕ может быть трагедией? Что для него маленькая боль?.. Чего он хочет?.. Сделать себе равного?.. Но разве мы, все люди, не есть он сам?.. Зачем еще?.."
Вопросы роились в его голове, рождая вопросы. Он чувствовал, что где-то здесь, рядышком, в полужесте, что-то важное, что-то, единственно и оправдывающее всю его жизнь. Он мучительно пытался уловить это что-то и не мог, оно скользило мимо, дразня. Он хотел остаться, чтобы понять, он чувствовал, что сможет это. Он неистово хотел остаться...
"А как же "голландцы"? - подумал вдруг он. - Ведь только я умею их искать... А новый, когда он найдет всех?.. Что будет с Истоминой? с Фалиным? Он сойдет с ума в своих катакомбах... С Сережей?.."
Все встало перед ним - обожженные руки Фалина - он только теперь и совершенно ясно понял, почему они были обожжены - Фалин сжигал и выхватывал из огня свою единственную тетрадь; пьяный говор Кодомцева, выставленного за дверь; усталое лицо Истомина; остановившиеся глаза Божичко...
"Но ведь он заберет другого..."
Игорь видел, как на уже ставшей совершенно гладкой стене перед ним наметился и стал расти бугорок, словно что-то, еще не различимое, всплывало из ее вязкой глубины. Что это было?..
Рождался его новый мир, как это происходило со всеми "голландцами"?..
Или Канал возвращал ему пульт?..
"Чего я хочу?.. - смятенно думал Игорь, торопя себя, как будто от того, как он ответит на этот вопрос, что-то и вправду зависело. - Чего же я хочу?.. Бог ты мой!.."
Где-то далеко-далеко, едва слышно, зазвучал бездонный, щемящий и долгий, как сама жизнь, голос свирели...

ноябрь 1989 г.
г. Краснодар

Copyright MyCorp © 2018