Поиск

Календарь

«  Сентябрь 2018  »
ПнВтСрЧтПтСбВс
     12
3456789
10111213141516
17181920212223
24252627282930

Статистика





Вторник, 25.09.2018, 05:49
| RSS
Главная
Иосиф Сталин


 
«КНИГА ДЛЯ ВНУЧКА»


«Навстречу славе, что б тоску развеять…», – сказал я себе так тихо, что фактически сразу понял, что это всего лишь мысль, а не начало стихотворения. Тоску, утяжеляющую мое тело, и так обремененное двумя - тремя лишними килограммами. И это только в том состоянии, когда в голове совсем пусто, а уж если заводятся мысли, то всеми пятью. Тоску, от которой я устал с самого дня своего рождения, слава богу, только последнего, а с другой стороны, будем надеяться, что совсем даже не последнего. Тоску, которую не способна согнать ни финская баня, ни самая прекрасная из женщин, впрочем, о женщинах не будем, потому что, выражаясь образно, не о них речь. Так вот, – «Навстречу славе…», – напомнил я себе, не очень-то полагаясь на фигуративность своих выражений. Как ни странно, это встречное движение не потребовало много усилий: я достал из шкафа какие-то старые листки, исполненные великих, но несостоявшихся, замыслов, почитал с середины до почти конца, затем с начала до середины, а потом с почти конца – докуда было написано. То есть первым делом я, конечно, достал листочки и т. д., а уж только потом стал сам с собой негромко разговаривать. Но примем первоначально указанную очередность событий, чтобы не осложнять себе судьбу экзистенциальными проблемами, требующими однозначного судьбоносного решения.
Что замыслы, не смотря на все их недвусмысленное величие, не состоялись, меня, впрочем, нисколько не тронуло, – удивило, что от них вообще хоть что-то осталось. И, самое главное, не понятно в каком, собственно, качестве: последнего дня Помпеи? или ветра и прочей метеорологии, равно посещавших и римские курорты, и меня самое? Возможны и иные разнообразные варианты, во всех отношениях приемлемые, за исключением вопросительного знака в конце, а он уже имеется и, стало быть, я снова чуть было не заскучал.
Удивлялся я, однако, не долго, потому что все хорошее заканчивается, в сущности, так и не начавшись. Если бы мне было лет, положим, двадцать, получилось бы точно стихотворение. Только вряд ли бы оно начиналось словами: «Навстречу славе, что б тоску развеять…» А так, как я уже не раз в другом месте и по другому поводу говорил, болеть у меня теперь ничего уже не может, кроме тела. Я снова сказал себе уже дважды произносившуюся фразу и стал писать это в некотором роде послесловие, не столько даже из самому себе странной эксцентричности, сколько входя в окружающие обстоятельства, потребовавшие разъяснений относительно моей предполагаемой славы.
Собственно говоря, с этого места и начинается послесловие, а все, что ему предшествовало, можно не принимать в расчет. Забыть, как назойливое сновидение, или, что еще лучше, растолковать на фрейдистский манер. Предупрежу лишь, что у всех у нас хватает комплексов, а не только, значит, они водятся у одного меня, чтобы на основе моих невинных размышлений о славе делать далеко идущие выводы.
Меня волнует теперь одно лишь будущее, хотя, признаю, с физиологической точки зрения, особенно для тебя, мой воображаемый читатель, прошлое даже нужнее, нежели все то, что меня теперь так сильно волнует. (Далее у меня идут рассуждения, столь же эстетически рискованные, сколь и банальные, поэтому я их безжалостно вычеркиваю.) Речь, естественно, пойдет о годах, от меня отдаленных даже более, чем загадочное (и по определенным причинам приватного характера – соблазнительное) созвездие Веги, якобы самое яркое в ночном небе. Хотя – что можно такого уж сверхъестественного сказать об изделии рук своих, такого уж немыслимо необходимого – более, чем оно может сказать само о себе!? Вот и я тоже не знаю. Но в то же время продолжаю оптимистично ерзать шариковой ручкой по бумаге, попутно отгоняя шальные ассоциации, что само по себе выглядит с моей стороны достаточно благородно.
А поскольку с историей создания предлагаемого произведения мы легко и несколько даже изящно покончили, вовсе к ней и, не приступая, остаются только вопросы текстологического свойства. Вот от них-то одним психоанализом не отделаешься. Тут подобный сеанс способен только все запутать, хотя не исключено, что и во все остальное он ничего, кроме путаницы, не вносит. Изначально произведение задумывалось как роман – в подзаголовке так и написано: «Роман». Называться роман должен был «Джо Сталин как зеркало русского рока». Имелись 2 (два) эпиграфа, предисловие и 4 (четыре) главы (4-я главка, всего пять строк, обрывающихся, тем не менее, на вполне слове, решительно перечеркнута и написана заново). Поскольку 2-й эпиграф представляет интерес не только текстологический, но и познавательный, приводим его полностью: «Amicus mihi Джозеф…» (Древняя мудрость).
О предисловии того, что заслуживает 2-й эпиграф, явно не скажешь, поэтому придется только вкратце передать его своими словами. Собственно, совершенно не ясно, что оттуда можно пересказать. Судя по тому, что в нем упоминаются танковые залпы по, как значится в рукописи, «Дому Книги», текст писался либо в конце 1993, либо в самом начале 1994 года. Дату можно уточнить с точностью до недели, в крайнем случае – до месяца: в одном эпизоде предисловия есть реминисценция из фильма Отара Иоселиани «Фавориты луны», поэтому достаточно справиться с программой телепередач за указанный период, чтобы выяснить эту немаловажную текстологическую деталь. В тексте наличествуют и другие реминисценции, аллюзии и цитаты, как скрытые, так и дословные, но указывать на них оказалось делом не таким увлекательным, как представлялось ранее. Что прискорбно, так это то, что в предисловии, как его ни оценивай с точки зрения эстетики, ощущается неподдельный пафос, который не уловить, не прочитав весь текст целиком – от первой буквы до заключительной точки. Впрочем, автор, в отличие от текстолога, не намерен омрачать себе настроения чем бы то ни было и предисловие, предварительно заучив его текст наизусть, недрогнувшей рукой уничтожает.
Во 2-й главе идет речь о рождении главного героя. Событие это изображается не без натуралистических подробностей, осужденных еще классиками социалистического реализма. Небезынтересно, возможно, будет отметить, что в этой главе содержится предположение о том, что Джозеф родился в субботу. Однако текстолог, не иначе как обидевшись на автора за уничтожение предисловия, находит эту гипотезу малосодержательной, поскольку кто же не знает, что Бог создал человека именно на шестой день, и только потом отправился почивать на лаврах. О третьей главе мы упоминаем только из научной добросовестности. И вот, наконец, центральная часть наших текстологических изысканий, выполненных с примерным тщанием и усердием: 4-я главка в пору кристаллизации замысла была выделена в самостоятельное произведение и получила название «Книга для внучка». Сегодня автор и сам не верит, что этот текст написал он, а не кто-нибудь другой (впрочем, тоже самое у него происходит и с другими текстами). Автор по секрету сообщил текстологу, что в те отдаленные годы мог свободно входить в состояние эйфории и с помощью оригинального метода, близкого к тому, что используется в спиритических сеансах, общаться с разными людьми, большей частью, однако, живыми и здоровыми. Текстолог не может не сообщить об этом туманном намеке автора, не имеющим под собой, возможно, никакого основания, но не берется его комментировать, поскольку эта процедура выходит за пределы его компетенции.
И в заключение – 1-я главка, о которой мы все время помнили, пока обозревали за ней следующие. Правильнее было бы назвать ее даже не главой, а посвящением, но этот текстологический маневр не упрощает предстоящего разговора о ней, требующего то ли нездоровой авторской деликатности, то ли розовощекого (авторского же) цинизма, на которые текстолог одинаково не способен. Я мог бы, вероятно, и даже хотел воспользоваться политическими осложнениями в отношениях России и Грузии (а вот правда-то и открылась – не любимой Родине неблагодарный отпрыск посвятил свой труд, а совсем другим палестинам), – так вот, хотел и мог. А потом что-то расхотел и, что в некотором смысле даже парадоксально, все равно смог. Но по-другому. Не каждый может по-другому, большинство из нас может только так, как может. После подобного афоризма уже, в сущности, и не важно, как я там хотел поступить с 1-й главой и что там с ней, в конце концов, получилось по-другому. Искренне веришь, что именно так оно и вышло, как я говорю. Удивительное в себе ощущаешь понимание, что именно по-другому оно и получилось.
Итак, мой провиденциальный читатель, между нами не осталось недоговоренностей, которыми было бы нельзя пренебречь. Теперь ты знаешь так много, что я уже начинаю сомневаться, закончится ли эта затея для меня добром? Но что ж мне делать со своей тоской? Так бы и начиналось стихотворение, если бы я сказал себе громче, и т. д.

Предисловие, подготовка текста и публикация С. Н. Сумизина.


ИЗ СОЧИНЕНИЯ И. В. СТАЛИНА «КНИГА ДЛЯ ВНУЧКА»

В автомобиле сидючи, в последнюю дорогу сбираясь, час-то поздний, небось; чай уж остыл, поди, давно – ох уж они мне, все эти партийные и государственные деятели! – хочу, внучок, совет тебе дать, даром что власть у нас Советская, ну а ты уж как хочешь, а все ж послушай старика, уважь лета: родился я, значит, как сказано в Большой Советской Энциклопедии, много лет назад, уже и не помню, в каком году, а год выдался видный, про него тоже в какой-то книжке писали, да я забыл, в какой и что там такое понаписывали, да мало ли что, книжка-то, знаешь, какая толстая была! – вот такая! страниц четыреста, я думаю; да, не меньше; это товарищ Берия, ну, вообщем он должен все помнить, большой человек, не спорю, а умный какой – люди говорят! Ну, так это понятно, марксизм-ленинизм – это да, это сила, а я-то что!? сам товарищ Ленин тогда про Му-му лишь знал да бурлаков только слушал, копил, так сказать, материал для биографии; уже тогда предвидел, что мы ее для народа в трех томах выпустим, нравилась ему, значит, песня-то русская, а то все Апассионата д´Апассионата – развели тут историки наши! да что они знают-то, историки эти!? Их только к врагу для дезинформации засылать, а то насобачились рабочему человеку голову морочить, пишут и пишут, пишут и пишут, я уже читать не успеваю да слова незнакомые вычеркивать, хорошо еще, что товарищ Берия всегда начеку, он-то правды дознается; говорит, вот что хочешь ты со мной делай, товарищ Сталин, хоть расстреляй как английского шпиона, только я правды все равно дознаюсь! – говорит; во какой настырный, да!? а то Апассионата д´Апассионата; а то ведь я тоже, может, песни люблю, я, может быть, тоже человек интеллигентный – не то, что некоторые, семинарию почти закончил, если бы товарищ Каганович церкви не повзрывал, мог бы по специальности работать, а к пению с малолетства привыкший, как это?.. а! долго я бродил среди скал, Сулико свою я искал, но тебя найти-и-и-и не-лег-ко, где же ты, моя Сулико – вот! помню еще, лежу это я, лежу, слышу – поют; хОрОшО-тО как, говорит на ухо вроде кто; так бы душа и вспорхнула, легкая, как желудок в постный день; да нет, нельзя еще, антисанитария везде, бездуховность, ну, там еще самодержавие, понятное дело, Романовы везде, так и лезут, как мухи, со всех сторон – жуть; нет, не хорошо, товарищ Горький, говорю, не хорошо; тут тебе мухи вокруг и вдруг – душа! нет, не хорошо; а здоровые какие – ну, с кулак, наверное, во те крест, внучок, лапками все сучат, соображают, значит – да сделать ничего не могут; чуешь, внучок, в чем трагедия капитализма заключалась? Эх, нет теперь таких больше! и что куда подевалось: ни царя-батюшки, ни храмов християнских, даже мух – и тех не стало!.. может, Керенский их в бочках с-под соленых огурцов заграницу вывез, а?.. зря, что ли, философы все жалуются да жалуются, что на Западе воздух-де плохой стал: дышать, мол, товарищ Сталин, совсем нечем стало! а?.. и там нет, я проверял, у меня товарищ Берия этим вопросом занимался: кризис, говорит, мировой буржуазной системы, куда там Керенскому, такой сильный, что даже мухи мрут; тут я не выдержал и повысил голос: ты, товарищ Берия, ври да не завирайся, это у них они совсем передохли, говорю, а у нас, положим, только мельче стали, для удобства пользования простым труженикам; а все наш Великий Октябрь, я так думаю, внучок, зря, что ли, мы его в ноябре отмечаем, по просьбам трудящихся, разумеется: сперва ж урожай с полей собрать надобно, а там впору и революционный праздник справлять – да свадебку какую, да именины там чьи, а там, глядишь, как святцах записано, и Рождество на носу! да ты подумай, внучок, стал бы народ наш революцию-то делать, по хозяйству не управившись!? так-то! психология, брат, вишь, какая штука-то тонкая, а так – только до революции и были такие мухи; не только она, значит, разрядила духовную атмосферу всего прогрессивного человечества, оказывается; просмотрели, значит, биологи-то наши, как пить дать – просмотрели! Ну, что уж они, все по науке да по науке, все виды да подвиды какие-то, а классы где? где, позвольте спросить, товарищи биологи, классы? говорил же товарищ Маркс, что классы – самое главное, а они не верили; погоди только, вот дам указание академикам нашим, пусть занесут куда положено все про все за революцию, да исследуют пускай ее повнимательнее, с точки зрения градусов Цельсия, скорости ветра, уровня осадков, ну и всего остального, о чем в прогнозе погоды говорят; может, Нобелевскую премию получат; а так они ребята хорошие, ответственные, на допросах не запираются, правду-матку так и рубят, записывай, говорят, товарищ Сталин: заводы минировал, колодцы отравлял, товарища Фрунзе умертвил; да ты постой, товарищ академик, говорю, как это ты товарища Фрунзе умертвил!?.. а на что у нас тогда эНКаВэДэ народное добро переводит да зарплату получает, а!?.. значит так, говорю: ступай ты себе с миром, ты мне ничего не говорил, а я – ничего не слышал, а то товарищ Берия обидится, неудобно как-то получится; а как меня-то по первому разу взяли, уж и сказать не могу, чего натерпелся: сижу, значит, на табуретке, никому не мешаю, напротив – государь-император уставился, взыскательно так с портрета глядит – жуть! а так – ничего: и бельишко теплое выдают, и покушать вовремя приносят, ну прям как при коммунизме, право слово! а полицейский сидит, значит, забыл, как его фамилия-то, сочиняет чего-то, иногда оторвется от бумаги, посмотрит эдак сквозь тебя, ну понятно, что все-все уже давно знает, большим пальцем подбородок подопрет, а указательным – по губкам: бр да бр, бр да бр, – и давай дальше строчить, стихи, что ли, пишет, думаю, а!?.. как это там, а: Россия, нищая Россия, мне избы серые твои, твои мне песни ветровые – как слезы первые любви! – и точно: платочек достал, слезу смахнул, да и высморкался, носом хлюпая; только погоны как самовар сверкают, клятые; да и я всплакнул, пока время было – родимую матушку вспомнил, сациви, лобио и кинзмараули; что это, думаю, сидим да молчим, али не люди, что ли, али турки какие, даже совесть мучить стала, взял я тогда слово да и сказал, было, да он сам спросил – почуял, значит:
– Фамилия, имя, отчество?
– Иван, – говорю, – как есть Иван сын Иванов. Ивановы мы, дядя, – говорю, – вот не поверишь, друг сердешный, – Ивановы!
– Отчего же не поверю, мил человек, – говорит, – очень даже поверю. Это не того Иванова, случаем, сын, что в запрошлом годе цельного гуся на Пасху съел, да так с места не сходя, и помер?
– Ой, дядя, того самого, – говорю, – ой, – говорю, – помер, – говорю, – ой, сиротой оставил кровиночку свою малую! – говорю.
– Так то ж сродник мой, – говорит, – единоутробный! Вай, ара, давай маму твою вспомним, потом мою маму вспомним, потом давай сациви кушать будем, потом давай кинзмараули пить будем, потом давай «Сулико» петь будем, потом давай «Лезгинку» танцевать будем, а-са, а-са, а-са, а-са!
Ох, засиделись мы с ним, ох, засиделись – три года я у него сидел, пока надзиратели взашей из камеры не вытолкали: иди, говорят, проспись, ваши революцию не сегодня-завтра делать будут, усы, говорят, пойди поравняй, ногти подстриги да сапоги как следует начисть – может, тогда и получится чего; а то как придешь членов Временного правительства под арест брать, так они застыдят до смерти да запозорят: вах, скажут, какой невоспитанный, куда его мама с папой только смотрели, а?.. товарищ Бухарин как узнал, сразу обиделся: почему, говорит, хорошего человека с собой не привел? стали бы его в партию принимать, потом стали бы борщ кушать, потом стали бы водку выпивать, потом стали бы «Дубинушку» петь, потом стали бы «Комаринскую» плясать, оп-ля, оп-ля, гоп-ля-ля! а потом посмотрел так, плечи опустил, носом втянул и ну каяться; стоит скрюченный, сразу видно – под бременем политических ошибок; еще бы! от правого уклона не только сердечко пошаливать начнет, но и давление поднимается, и почки барахлить начинают; о моче что говорить – ясно, что совсем никуда, даже на поля народного хозяйства, для удобрения; а это все – затаскают, вот как в воду гляжу, – затаскают по Кремлевской спецполиклинике и даже не спросят, как звали, я там был – жуть просто! так, по коридору прошелся, себя показал, на людей посмотрел; что уж этот товарищ Максимов сочиняет, де товарищ Сталин к товарищу Чавчавадзе все ходил да разговоры о том о сем вел: как дети, как племянники, жена, мама, папа, дедушка, брат жены, золовка, свояки и свояченицы, мешал-де плодотворно трудиться, а я что – печник, что ли, какой, классика беспокоить, культуру все-таки понимать надо, а вот сейчас – другое дело, ездил я по заграницам, было, и то – по заданию партии: времени свободного нет и работа сидячая, но я хожу, внучок, исхитряюсь, встану и хожу взад-вперед по кабинету, руки за спину, шагами границу вымеряю, а то как же Европу делить, не пирог, небось, тут без сноровки нельзя, Рузвельт с Черчиллем тоже, небось, не дураки, со здоровьем, правда, у обоих неважнецки: один – хромый, а другой – лишний вес имеет; но только не для нас, коммунистов, для каких-нибудь стран третьего мира, нам его вес до фени – наши штангисты все равно самые лучшие на планете и ветры пускают только отборных цветочных запахов, над которыми советские парфюмеры в закрытых лабораториях трудятся; пусть их пресса надорвется, будто у нас штанги надувные; сидим мы, следовательно, как сейчас помню, в Ялте, на троих соображаем о судьбах послевоенного мира, поздороваться, там обняться-расцеловаться как следует еще не успели, дай, думаю, пошучу для общего настроения добрососедства и дружелюбия, а то что-то оно не товарищеское какое-то: Черчилль что-то там говорит Рузвельту по-своему, а ведь знает же, озорник, что я речь их и на дух не переношу как враждебную всему мировому пролетариату; что это вы, товарищ Черчилль, говорю, язык родной позабыли будто? стыдитесь, вы ж русский человек все-таки… а они давай с Рузвельтом шушукаться, шу да шу, шу да шу, да к помощникам оборачиваются, брови хмурят, глазами блымают – жуть! – да изредка головой кивают для солидности: понятно, мол, товарищ Сталин, все понятно, а я же вижу – у них на лбу написано, что до смерти напуганы, ради приличия не заикаются разве что, этикет, значит, соблюдают, ну, я оклабился немножечко, улыбаюсь, стало быть, как водится, в усы: не теряйся, мол, товарищ Черчилль, рано еще, документ не подписали, безответственно это, ну и говорю: ну что, господа-товарищи, будем, что ли, Европу делить?.. а они хором: да что ты-ы, товарищ Сталин, да на кой нам Европа эта!?.. смеешься, мол, что ли, тут бы с Индией придумать что, то же еще скажешь – Европу делить… а я им тогда отвечаю: а вдруг там товарищ Берия сталинизм устроит? тогда что!? Вы подумали, говорю, хорошенько, а сам вижу, что и в голову не взяли; ну янки – тот, ладно, на ладан дышит, не сегодня-завтра помрет, гляди, а вот Черчилль-то, Черчилль! тот, небось, фултоновскую речь натихаря выдумывает, то-то у него вид какой-то отсутствующий, он такой – руку подымит и давай языком молоть, а о народе-то и думать забыл… Какая там Европа, внучок, если бы не я, внучок, Берия там точно б сталинизм устроил, ты уж мне поверь…







Copyright MyCorp © 2018