Поиск

Календарь

«  Май 2018  »
ПнВтСрЧтПтСбВс
 123456
78910111213
14151617181920
21222324252627
28293031

Статистика





Суббота, 26.05.2018, 16:52
| RSS
Главная
Владимир Плотников


Углы круга

   
(философское эссе в жанре фэнтази)


1


- Кто ты? -Так спросил он себя, или свою тень, и задумчивость услужливо распахнула
рукава, извлекая пустые ответы. Все вокруг есть, или проходит, или прошло . Мгновение еще не жизнь, но жизнь мгновение. Мысли пестрят ярмарочными шелками. Мысли-торговки. Мысли-служанки. Он поднимает свечу, и подносит ближе, почти к лицу, замечая, что это уже не свеча, а нечто, напоминающее ту башню в закате. Или нет, это одна из тех странных игровых фигур. Тридцать два пути разума, черного и белого. Скрытое ближе, чем явное. Как нелепы мы в этом мире. Явные свету, или тьме? Сокрытые солнцу, или ночи? Он опускает свечу, погружая свое лицо в темноту. Башня причудливой госпожи. Он напряженно вглядывается в сползающий на дерево воск. Вот и загадка для ее шута. Белая на белом, или на черном белая? Всегда белая, но, однажды, ее назовут черной, потому, что все черное станет белым. Там, за окном, а значит, вдали, забились тысячи противных Колокольцев. Он поморщился, невольно вслушиваясь в беспорядочный собачий лай. Четвертая стража, а, значит месяц уткнулся в крышу, и крыша сонно повисла на стены, которые держат и месяц, и крышу, и землю ведь стены центр твоей вселенной. Звон все растет, и растет, будто бубны, их сотни, их тысячи, вторит им колокол тяжкий, и огонь задрожал, раздвоился, полился все выше, разрастаясь в видение. Эта свеча теперь кажется маленькой и ничтожной, подумал он, разглядывая восседающую на свече красную птицу.
- Почему бы нам не пройтись этим вечером? - красная птица возможно произнесла
эту фразу, рассыпая свои перья на дубовую дверь, или, может, она произнесла что-то другое, так же роняя свои растущие, горячие перья. Он молча кивнул в знак согласия, и жестом пропустил гостью вперед. Огонь поедает дерево, а значит, дерево порождает огонь. Это так очевидно. Оно порождает огонь, точно взгляд порождает слово, или гнев порождает радость. Значит радость питает гнев? Дверь рухнула, рассыпаясь на едкие головешки. Путь свободен, и пространство темницы стало неким отростком единого мира, мира причудливой госпожи, и вечернего собачьего звона. Он усмехнулся, оглядывая задымленный старый мир. Что ж, дорогу укажет факел нерожденной радости. И птица, вторя его мыслям, захлопала крыльями.

 

Там драконы резвятся у ног, и апсары бредут по дороге, и меч палача.
Ночь может быть белой, черной, или же красной, или желтой. Все зависит от того, что ее заполняет. Но даже красная ночь может быть желтой или белой, в зависимости от того, кто и как ее увидит. Совершенно верно, птица порхнула по деревьям, рассыпая свои жаркие перья.
Брели подвижники к горе. Что там? Вчера? Или их завтра? Последний все твердил: скорей… Какой-то странный, сомнение ему подсказало слово сон. Но что такое сомнение? Не то ли, чего нет? И вот уже сомнение сомнения: была ли та дорога пыли и ветра, была ли она? И та башня, и сон, рожденный во сне сна, где его опоили и заточили? А визит этой птицы с трезубой короной? Мне кажется, кто-то шепнул, что зовут ее безрассудством. Но кто? Кто шептал в этой ночи цвета меди и киновари. Кто, кроме сучьев, посмел бы одернуть мой плащ? Но как ярко горит все вокруг, как стучит, как волнуется сердце! Он шагнул по залитой огнем аллее. Отдам последнюю рубаху, и брошу голову на плаху тому, кто мне ничем воздаст .
- Я знаю притчу о явных и сокрытых чувствах, - вдруг сказала птица, опускаясь на красный кирпич мостовой, и, как ему показалось, веселясь. Но он-то знал, что веселье бывает весельем веселья, весельем гнева и даже весельем страха. «Что под этим искристым взглядом?» - подумал он, слушая. Некая птица повстречала монаха. « Где черпаешь ты силы служить богу-младенцу,» - говорила она. « Просящий слаб, но дающий силен. В этом сила, - отвечал ей монах, - Бог не умер, он жив, но он вечный младенец, беспомощный, хрупкий, и он может погибнуть». « Значит, ты стал сильнее Бога?» - удивлялась птица.
« Можешь ты стать сильнее своего крыла или проворнее клюва?» - отвечал ей монах, и птица гордо летела дальше, тяжело поднимая крылья. Часто мы видим сердцем, чаще слухом, но порою слышим глазами. Когда рождались вопросы и оставались ответы, кто-то раскинул шатер свой у старого ясеня и размыслил об искренности пустоты пустот. Вот я один, еще дерево, хранящее в тайне корней своих. Но дерево может возразить, говоря о себе: я один. В рождении всегда один. Гнев изливается от одиночества. Вот и возьму я свой гнев, и впитают корни, и увижу вокруг, словно ясень, и увижу себя: вот он я.
- В безрассудстве можно отметить достоинства, - красная птица присела на
Факел и нервно расхохоталась, будто выклевывая слова, - Не важно, радуйся, ликуй этой горечи праздника. Радость всегда на двоих, даже если веселье царит повсюду. Помни, безумец, рост безудержный, мудрость приличий. Вот они, сходства различий. Он оступился и выронил факел, ядовито шипящий в сырой траве. Кто-то сказал, что тьма похожа на сети. Кто-то сказал, что тьма похожа на падение. Нет, тьма всего лишь свобода тьмы. Но что тебе в чужих свободах? Назови себя тьмой. Стань ею сам.

2.

Будучи тьмою или находясь во тьме возможно почувствовать себя чем-то целым, но хрупким, а потом это целое внезапно разбивается на тысячу осколков. Как бы не наступить на себя. Совсем рядом он ощутил дыхание. Ровное и теплое. Воз- можно, что-то коснулось его руки, и ему подумалось, что это он сам так ощущает себя. Ведь именно так из тьмы он являлся уже не раз в этот мир. Ему дали имя И. И-и.
Будто свист стрелы. Стрелок И. В то время в небе заполыхают десять воронов-солнц. Десять прекрасных всесжигающих солнц. Десять и один так зарождается вера, откровение и запрет. Десять пальцев руки и язык, создающий и хранящий и тайну. Язык от сердца. И-и зазвенит тетива и девять небесных стрел воем ветра впрягут в себя девять солнц. Слава стрелку И, да светит единое! Но что благодарность пылинки слов? Или след на песке, уже смытый волной. И побредет он один в той лиловой ночи вдоль шипящего прибоя и спящих в серости деревень, мимо держащего небо ясеня и владений причудливой госпожи. Тьма будет ему приютом и зашепчут кусты и деревья, и прибой, и луна, что жена предала убийцу братьев, выкрав от сердца, что ученик отточил уже стрелы, и что вместе убили его и его уже нет. Тысячи ос-колков убитых солнц будут хрустеть под ногами. Тогда он поймет, что явился снова. И назовется Один.

3.

Зверь был странный. А еще в нем была необычная мягкость. Его странная взбитая шерсть, будто разных животных, и мягкий живой рог излучали непонятную податливость, едва не пустоту. Но кто когда-нибудь слышал о противящейся пустоте? В желтом рассветном сиянии единорог показался ему зеленым, почти таким
же, как те травы, рядом с которыми плыли его копыта.
- Не вы ли владеете вороном думающим и вороном помнящим? - спросил будто выросший старец, ловко взбираясь на спину животного. Неужели это и есть укротитель ветров, дракон, чаша и сердце? Память доверчиво распахнула своишкатулки. Рахасья - уединение духа, ума и тела. Может, духа, тела и пустоты? Кто не строил одно из другого, кто не ставил одно за другим. Желтое солнце легло на желтую землю, и даже старец, сидящий на желтом единороге, был цвета незрелого финика. Желтое всегда в центре.
- Почему вы назвали его заглотивший стержень? - спросил он старца
Уже вслед, но отвернулся, не ожидая ответа. Порою и молчание уже ответ. Вода податлива и сокрушающа. В ней сущность земли и стержень неба. Мягкое в Твердом и твердое в мягком, как белое в черном и черное в белом. Не правда ли, странно, у синей ночи вечер черный. В нем рождаются страхи сна.
« Приятно беседовать о цветах звуков,» - сказала вечерняя черепаха. Ему даже показалось, что она перевита змеей. Значит, их двое? « В звуке у-у - дно реки,- подтвердила змея, - в нем темень и уголь угля, он питается всем от всего, он основа основ. А небесное о-о? В седине, в бликах молний, в отблеске стали, - черепаха втянула шею, - а в красном, что в красном?» Он услышал их, кутаясь в синий свой плащ, он услышал их, глядя в небо, что цвета безмерной ярости, и безрассудной дали.


4.

Дверь вздрогнула и захрипела, распиливая порог.
- Проследуйте к госпоже, - Каменный голос с потоком света принес реальность, и подсознание нехотя уползло под сознание, уступая дорогу разуму и чувствам. Проследовать к госпоже. Он встал, может, слишком поспешно. К госпоже. Он увидитее. Из узкой сырой галереи ступени почти обрывались вниз. Он так и не понял, откуда и куда идет. Но движение всегда более значимо, чем По-кой, даже если
движение в никуда. Он вдруг увидел себя: вот я иду. Прохожу темной залой, где мерцание мертвых огней. Холод от них, он ползет по спине. И вопрос этот вечный вопрос. Кто я? Шаг. Еще шаг.
- Кто пустил сюда паука? Он вздрогнул, увидев пальцы уродца. - Я поженю его с жабой, - шут взвизгнул, впиваясь в рукав, и, Мин, бледнея, от ярости потянулся к мечу, но рука утонула в пустоте.
- Здесь новое лицо, - он медленно обернулся на рокочущий голос. Рыцарь в латах, тесня шута, будто выплыл из движения теней, и, сделав знак, растворился в этом движении снова. Проследуйте к госпоже... Где я? Здесь все будто вышли из низменных грез. "В лодке времен, в ста озерах из мысли, движимый взглядом пронзительной выси."
- Интересные строки, - белобородый старик, хитро улыбаясь, потер ладошки, - Только есть и другие. Шла бедная женщина вдоль реки, и нашла пятицветную жемчужину, но, завидев гонцов раджи, испугалась и проглотила ее. А через Девять по девять лет родила молодого старика. "Капля с небес печальна, капля от крови почти весела, что-то конечно, а что-то начально, в спорах добра и зла".
Говорят, что он стал кем-то. Вы не слышали? старик весело рассмеялся, но заморгал и осекся.
- Всегда так, - молодая женщина в маске взмахнула веером, выражая нетерпение, - как вы могли? Успеваю в последний момент. Снег - это распятый дождь, кружат саваны стылых причин, а ты все стука по крыше ждешь. Нет? Может звезды, что в небе кружат?
- Звезды? Шестиугольной красоты, пятиконечной строгости, крестоугольного
добра, - старик впал в прострацию, бормоча, и наталкиваясь на тени, он
побрел, теребя свою бороду, о звезды - море ничего. Потоки теней отсекли и странную незнакомку. Где-то он видел ее голос. Не слышал, а видел, как небо, как лес, как платье. Мин заметил ползущего шута, и, грозно хмурясь, приготовился проучить его.
- Бога ради, прошу вас не сердиться, - шут оглянулся, боясь, что его
услышат, мне приказали, я не хотел. Простите. Мне так неловко, - его глаза
заморгали все быстрее, и в них появились крупные слезы. Приказали. Кто приказал? Кто посмел?! Падая, Мин ощутил толчок и уходящую землю. Но главное - это пронзительный, мерзкий хохот шута. Визгливый клоун топтал его, проникая прямо в печень, именно в печень, туда, где хранится все зло человека. Гнев невозможно копить. Он рождается внезапно, и изливается весь. Обиды и страхи накопляются, и нарастает желание мести. Но что-то его потрясло сильнее, чем предательство урода или боль. Это ноги. Большие, как тени деревьев, и плывущие через него. Он это понял, или увидел? Но что можно видеть сквозь щель между двух кирпичей? Двух глыб. Боже, где мои руки, где ноги? Он напрягся, пытаясь проснуться. Так может быть только во сне или бреду. Или когда вся реальность потеряла смысл. Я - что-то размером с горошину, лежащее в кирпичной расщелине. Нет, невозможно. Здесь колдовство. Наваждение. Изыдь, безумие, изыдь. Он напрягся сильнее, уже ощущая, что кожа лопнула, и голова потянулась вверх. Спокойно. Схожу с ума. Я пророс, как зерно, и продолжаю Стебель. Листья. Бред. Только два объяснения: сон ощущение, или дикий бред. Главное я существую в этом странном срезе. Мин потянулся к окну, подставляя себя редким лучам солнца.
Он вдруг осознал, что его заботят будущие семена, и ужас новой волной опалил его
разум. Боль внезапно пронзила его, но Мин не успел даже вскрикнуть: он увидел гигантские губы, очерченные черным частоколом, и его резко кинуло вверх. "Меня сорвали", - подумал цветок.

5.

Он брел тяжело, будто время стало, по полю, где было побоище двух дружин. Брел по скопищу мертвых и стонущих, тех, кого стаи стервятников с клекотом, по-хозяйски, уже делили между собой, разрывая те рубаные лица, и руки, и ноги, и грудь. Он брел по бывшему полю маков, опираясь на посох. Обагренный кровью, брел, вспоминая их лица жизни. Что было и что стало? Почему так легко они шли на смерть? Обреченность пути…
"Путь начинается с конца, " - повторял учитель, и он видел его глазами действительность, ту, что даст порождение побед. Сквозь победы путь к силе и справедливости. А там, за звездою - крест. И пороги добра и зла. Лишь познав их, прозреешь, а прозрев. Ты увидишь путь к совершенству единого ничего. Но пройдешь ты его один.
- Боже, какая прелесть, где вы взяли его, маркиз?
- О, это длинная история, моя радость. Вы ведь знаете, что это за цветок? -маркиз сделал ударение на слове "что".
- Как же не знать. Это цветок "сердечной открытости", - Мин узнал ее голос.
Это она. Голос причудливой госпожи. Она рядом, совсем близко. В его венах промчались табуны.
- Смотрите, он как живой, - маркиз поднес к свету дрожащий цветок. Совсем как живой. Мин принял удар запредельной реальности. В любом случае ты увядший цветок. Сколько раз он мог с легкостью повторять: будь звездой, Я мерцал бы у Ваших ног, будь я всеми цветами мира, я увял бы пред вашей красотой. Открытой сердечности. Это же лотос. Круг пяти. Ворон думающий. Ворон помнящий. Воссело на лотосе новорожденное солнце, вспыхнул небесным золотом бог. Цветок превращений самопорождающей сути. Она проглотила пятицветную жемчужину. И Ветром стонал океан небес, и вторил ему вековой ясень Игг. Где же бродяга Мин? Босоногий поэт и скиталец чести был всего лишь цветком в изголовье любовников? Где его яд, где шипы? Эй, кто видел, как плывут лепестки? Как же ловят они этот миг торжества и крушения, как легки они в миг падения.

6.

Он поднялся с колен, еще помня горящим лицом отвратительный хохот шута. Что со мной было? Бал одиноких медитаций? Карнавал теней? Я все еще здесь. Что за странное движение? Где я был? Кто я? Этот вечный вопрос он не задал, даже не подумал. Значит, кто-то сказал это за него? Так ведь рождаются его стихи, те, которые он говорит за других. "Избранник, избранный из брани, упал и встал живой". Мин почувствовал дрожь. Он вдруг увидел себя же, идущего там, за спиной звездочета. Я иду с дамой в сером. Ухожу. Но ведь я же здесь. Нет, это не зеркала, их нет. Он тупо оглядел бормочущего в бороду астролога, потом свои
странно короткие ноги, и такие же уродливые руки. Бубенцы. Эти пляшущие цвета. Где-то я видел… Он оглянулся на мрамор стены, и, с этого глянца, ему оскалилась физиономия шута. Более мерзкого существа он еще не видел. Но не видеть можно только себя. В любом плохом должна быть доля хорошего. "Он пал в бою, конем растоптан, но как прекрасен ее плач". Есть сердце светлой радости, и есть сердце грозового торжества. Имя им да и нет. Потайная дверца немного открыта. Как след забывчивости или некий замысел? "У человека два глаза, - рассудил он, - и если один способен излить и радость, и несчастье, то в другом заложены мудрость и глупость. Он сомкнул большой и указательный пальцы. Так избегают дурного глаза. Но как избежать глаза глупого? Мин оглянулся на блуждающие тени и осторожно закрыл за собою дверь. Он шел по лабиринту, совсем не скрывая своего присутствия. Бубенцы сами прокладывали дорогу шуту. "Дилинь-динь есть три друга, дилинь-динь три врага, еще три убивают, а трем жизнь дорога!"
- Где ты шляешься? - человек в черном нетерпеливо замахал руками,
Поспеши, маркиз ждет тебя. В покоях маркиза пахло воском, и еще чем-то пряным.
- Сколько можно ждать? - из-за книжного шкафа появился толстый Коротконогий человек. Эти мясистые, очерченные бородкой губы. Что же они напоминают? И где?
- Как наша птичка? Уже созрела? - голос маркиза поднялся до торжества. Мин кивнул, зазвенев бубенцами, и неожиданно для себя расхохотался. Маркиз брезгливо поморщился, и протянул флакон, наполовину наполненный мутноватой жидкостью.
- Поспеши, весельчак, и да свершится, - он отвернулся, и будто, забыв о присутствии шута, засеменил за шкаф и исчез. Мин, кривляясь, погрозил ему вслед.
Поспеши, весельчак, и да свершится. Что он хотел этим сказать? Поспеши. Вот так,
указательным пальцем, изливают свое зло. Значит, в знаке победы я утверждаю равновесие. Взгляд невольно упал на открытую книгу, лежащую на столе: "Порой, отдаем, и даем взамен, живем, не зная, что ничего и не дали, и не придет мысль, что в приобретении своем мы еще приобрели, будто все отдали+" Он вдруг вспомнил
ее слова о словах: понимая значение слова искусство, ты бы мог говорить: понимаю значение чисел. Разве так? Вся сущность красоты скрыта в числовых отношениях?
Мин усмехнулся. Шесть красота, семь победа. После бед войны. И сказал Император: "Победить может осажденный, нападающий покорить". Да свершится. Что в этом флаконе? И куда идет шут? Он вдруг понял, что задает вопрос о себе, как бы шуте, но имея ввиду не свою субстанцию, а нечто действительно обозримо движущееся. Он оглядел себя, с удивлением понимая, что на нем снова плащ его. Значит, я снова я. Прижимаясь к стене, он пошел за веселым звоном бубенчиков. Дилинь-динь есть три друга, дилинь-динь три врага.

7.

Следуя по извилистым коридорам, Мин все отчетливее различал краски, проступающие сквозь серые тона ночи. Почему он подумал: ночи? Не потому ли, что душа его спала? А может наоборот? Может, очнувшись от тысячи снов, она вспыхнула красками приближения утра серебряной росы? Роса не слезы, не вода. В ней от
огня. И ото льда. Дверь, за которой скрылся шут была тяжелой, но податливой.
Вот он склонился, читает. Металл от земли. Мой гнев породит мою радость. Но в отношении к другому колесо даст обратный ход. Мой гнев породит его страх. Мин прижался к стене, выпуская шута. Значит, здесь, за дубовою дверью вершатся затеи маркиза? Он вошел осторожно, неслышно ступая, запахнув на плечо синий
плащ. Нет сомнений, ее покои. Что здесь мог делать шут? Пришел и ушел. Дилинь-динь есть три друга сердце и уши. Три врага печень, язык и желчь. Три оживляют, три умерщвляют. Рот и глаза. Древняя считалка. Сколько еще таких сказок пронесли в себе тайны преданий? Дети народ в народе, хранитель изустный. Что было во флаконе? Он различил едва знакомый запах. Шкаф, кровать, стол, шкатулка. Доска с неоконченной партией. Слон. Королева. Фигура пропитана ядом. И ход очевиден. Да свершится. Запах плывущий миндаля, смягченный жасмином. Он бросил фигуру в окно. Без ферзя, но на этом свете. Ощущение того, что он сам стал фигурой пришло не сразу. Да и кто, одиноко скучая, став столбом вдруг подумает: столб я? Говорят, что убитых фигур воскрешают для новых партий. Дух битвы всклокотал в нем, как и жажда захвата той черной клетки, при поддержке коня. Мысль одна, та единая, все сверлила мозг: может, тени не гибнут, и живут потом сами? Сердце, что молот, бьет в дерево плоти. Покой. Ему нужен покой. Только в чем он, учитель? В пустоте для сердца. Все тысячи тысяч вещей упадут в пустоту, будто камни, что плавно уходят на дно. Он не увидел ее, и не услышал, но будто впитал эту близость. Кто сказал, что древесина бесчувственна? Дерево может породить огонь сердца. Ощущение полета и падения. Пути рассудка, души и естества. Восемь шагов по кругу, и ты у цели. Мин вздрогнул, приходя в себя. Она рядом, она идет в него, входит, будто весеннего ветра волна. Он растерянно огляделся. Нет, я не фигура. Но кто? Я не чувствую тела, и не вижу себя. Она рядом. Идет, и проходит сквозь меня, будто нить сквозь ушко иглы, Той, что не было, или нет. Внезапно он ощутил еще чье-то присутствие, незримое и враждебное дыхание такого же как и он. Она приблизилась, и тревога, все нарастая, вошла в него, став им самим. Это признак сумасшествия. Да, это признак. Он потер виски. Черная сущность, плывущая за причудливой госпожой, изменяя движение, нанесла свой внезапный коварный удар, будто вращение водоворота, и он, так же кража, и вонзаясь, толкнул это в спину, горою плеча. Черная сущность ударила громом, он ответил ей ветром бегущим, и ослабил внезапно крыло свое крепкое, изливая его не дождем водопадом. И поддавшись огню, вдруг ударил он внутрь в темень сердца, обретая высокую крепость небес, уже зная: вот прах его слабости. Он услышал какой-то звук, будто плач младенца, но был тверд и суров. И обрушился рев, будто тысячи вепрей, но был он спокоен, и был он податлив, будто пьяный старик. Будто лист, что подхваченный ветром, будто камень, упавший в ущелье. Все прошло, все исчезло, как волна очищения. Мин огляделся, надеясь поймать ее взгляд. Ведь мы так смелы всегда, когда невидимы. Синий плащ на руке все сказал ему. В небе цветущей справедливости, что в озере с осенним налетом, в лодке руками пытаясь грести. Кем я был или не был? Важно ли это для того, кем я  буду, или не буду? И важно ли, кем я не был, и кем не буду, для того, кто я есть? Прошлое только что бывшее настоящее, будущее уже идущее настоящее, но если прошлое это воспоминания, а будущее мечты, то настоящее, которого нет,
и которое лишь слияние прошлого и будущего, не иллюзия ли оно? Воспоминания мечты. Он снял свою шляпу, выходя в неизвестность. Будто в ней, в этой шляпе и есть ответ.

8.

Мин брел по пустынному берегу изредка стонущих чаек. Там, за спиною замок и странная башня, а впереди беспроглядность, и хрупкий веер из памяти, мыслей, и внутреннего смятения. Был ли я там? И как оказался здесь? Он проснулся от холода, отходящего от ночного песка. Ее хотели убить. Маркиз и шут. Цветок открытой сердечности и пять небесных дворцов. Это круг. Дракон гнева и милосердия. Птица порыва огня и сдержанности. Белый тигр, призывающий, и отталкивающий. Предать. Передать, или бросить. Стрелок И был убит его слугами по приказу ученика. Мин опустился на камень. Сколько добра столько и зла. Нет
добра нет и зла, но, значит, нет ничего. Только зло и добро есть мечи, а их руки держащие глупость и ум. Предать несложно, если слаб. Когда доверчивость в бокале, в перчатках рук не видно лап. Желтое сумасшествие держит свои страхи, в обратном движении колеса это вызовет смех. Природа шута, что язык колокольчика, бьющего в стенки веселья и страха. Однажды, там, на канате, они столкнутся. Поэт, или джокер? Он не понял, как оказался у этих стен. Порою, мы идем не ногами, а сердцем. Иногда желудком, но случается, человек идет страхом или радостью. Может печаль повела его к замку?
В проеме ворот, будто вросший, стоял человек, в округлых очках, и поношенном костюме, в этих красках заката, он выглядел нелепо и безобидно.
-Заходите, это о вас нам писали? -  спросил он растерянно, почти никак. Мин вошел, понимая, что его принимают за другого. Странное запустение. Эти  заросли, вросшая в мох штукатурка, будто замок без жизни. У покоев маркиза он ощутил волнение.
-Здесь только две комнаты обжиты, -так же безучастно сказал человек в очках и помятом костюме, - вот эта, и еще сторожка. Он кивнул на дверь, и открыл ее, пропуская Мина, и так же неспешно побрел дальше.
-Ну, голубчик, вы превзошли мои ожидания, -тучный бородач распахнул свои руки, искрясь улыбкой, - я вам сразу так с наскока. Смотрите, - бородач протянул ему несколько желтых, полуистлевших листов.-
Ну как? -бородач оживленно подмигнул, - Вижу, вам тексты брахманов сущий пустяк. Хорошо. Освойтесь, отдохните, и вечером к делу. Договорчик? -он засмеялся непринужденно и легко, но Мин почему-то вздрогнул. Довольно странные люди, и все здесь странно. Возможно ли говорить о странном, что теперь оно стало еще и странным, то есть иным. Странность странности. Только что это: степень странности, или взаимоисключение, определяющее отсутствие странности? Однажды, обычность может казаться более странной, нежели странность чего-тозаведомо странного. И явное будет уже далеко, а сокрытое на ладони. Вот он в покоях маркиза. Почему? Кто пустил его, кто его принял? Та же комната, тот же стол. Да свершится. Те же фигуры. Где же шут, и хозяин его маркиз? Что стало с ней? Будто шаги. Он прислушался. Показалось. Та же книга с потертыми углами.

-Отдохните, а вечером к делу.Я принес вам обед, - Человек в очках и помятом костюме неожиданно вырос у него за спиной. Мин кивнул, с равнодушием наблюдая, как руки ставят поднос рядомс книгой.
- А где тот, с бородкой? - он спросил наугад, но заметил, как губы пришедшего сжались.
-С бородкой? С бородой,- обладатель помятого костюма торопливо вышел. Похоже, он не в себе. Да и кто без сомнения может сказать: я в себе. Ведь тогда его будет уже двое.

9.

- Ну, как, впечатляет? бородач развалился на кресле, неторопливо перебирая рубиновые четки,- Этот Сканда был из тех, кто называл себя сура божественный, и, паршивец, разгромил-таки крепость асур Три-пуру. А вот магия майя ему была неподвластна. Он явился так же внезапно, как и ушел. Заметно нервничая, бородач ворошил свои бумаги, и, наконец, успокоившись, занял место в массивном кресле под гребнем камина. Мин впервые рассмотрел его внимательно.
-Так вот, милейший мой, навью звали обряд погребения в ладье, или смерть, мясистые губы растянула улыбка, вот это совсем забавно: скакаши навье билоих, пронзая в погибель. Ну как? Навка-мавка, где твоя булавка? Он хохотнул, но осекся, углубляясь в бумаги. Неужели маркиз? Вот и тот, что в помятом костюме. Так тропятся с важным известием. А тот увлечен ворошит бумаги. Почему я называю его маркиз? Обычный, в обычной одежде. Даже приятные манеры. Голос вкрадчивый, мягкий. Будто кошачьи коготки. Я помню того, в запредельном, лишенном смысла сне. Я пророс из себя, и был лотосом, маркиз сорвал меня, чтоб показать одной причудливой госпоже. Еще он хотел ее отравить, когда я был клоуном, тем, что толкнул меня на пол. Поверить такому согласится лишь сумасшедший, еще раз сошедший с ума, от безумия слушать фигуру уже убитую, и собою себя выбросившую в окно, и в нигде и никак победившую нечто. Значит бред, когда нелепо, а если тебя ждали, то какой здесь бред? Даже если ты сам не ждал, что тебя будут ждать, и думаешь, что ждали другого? Мы часто, и многих, принимаем за тех, кто нам нужен, те же, кто нам нужен, не представляются теми, кто нам нужен. И тогда только случай, узор бытия. Человечек в очках и помятом костюме. Что же так беспокоит его? Кто-то и в пустыне оглянется по сторонам, понимая, что он не один, говорил Хуан Ди. Значит, когда ты один ты всегда с кем-то и для кого-то. И ты еще не один, но когда вас много, когда ты со всеми, то каждый из вас один. Рука-змея и рука-черепаха. Что может быть тяжелей, чем печать сомнений? Шаги в коридоре, и маркиз весь напрягся пружиной. Мозг лихорадочно ищет. Вот так бывает. Нужно встать не спеша, но быстро. Поздно. Только окно. Подойти и открыть. А маркиз? Он испуган. Кричит. Что-то сзади. Эти руки. Он их уже видел. Шут?! Шаг, еще шаг наугад, прямо в пропасть. В спасительную пустоту.

10.

Пустота может быть наполненной, и пустота может быть пустой. В заполненной пустоте могут встретиться всякие неожиданности. В пустоте пустой можно встретить лишь пустоту и возможность ее заполнения. Только что мы для пустоты? Ее ничто, ее пустота. Только что мы без пустоты? Тоже ничто. Пустота. Луна, упавшая в ничто, дождя неслышный перестук. Кто перед зеркалом? Никто. Густая темень встречала неласково, и он, продираясь сквозь колючие ветви, поднял правую руку ладонью вперед. Так мудрой бесстрашия держали врага. Есть у ночи два времени, два состояния ума и сердца. Время гнева, чуткости глаз и восторга это первое время, но второе, с четвертой стражи печали и того, что зовут накопление. Так устроена ночь человека. Ночь волка протекает иначе. Десять всадников вырвались на лесную дорогу, и осветив ее дрожащими факелами, закружили, не решаясь продвинуться вглубь. Жадно втягивая ноздрями тревогу леса, кони сжались в единый круг, заставляя наездников, все еще гикающих и выкрикивающих проклятия, повернуть обратно. Им вслед показалась луна, нехотя и устало выползая из-за туч, Буд-то та жаба, что толчет порошок бессмертия, и так же тихо прижавшись к земле, им вслед поползли длинные тени волчья стая. Он задержал дыхание, превращаясь в неподвижную и ненужную часть леса. Всадникиночи, их факелы и раздраженная брань как еще может выглядеть погоня? Значит, люди маркиза? Но не слишком ли поздно? Ведь движения в замке не было. Он бежал, будто сам от себя. Топот копыт разбудил его мысли, и десять всадников выросли перед ним, гарцуя на хрипящих конях.Где здесь замок, скажи прохожий?! крикнул главный, и взгляды их встретились. В бледном сиянии луны он узнал в нем себя самого.
Замок, прошептал он. Замок, ответил с коня он себе же. И еще ровно девять повторили  как заклинание: замок. В них он тоже увидел себя. Вот луч упал, но не лежит, но вот меча упало тело, разрезав луч. Чувствуя упругость стремени, он напрягся, сдержав коня. Норовистый забил в копыта, увлекая всех остальных, и Мин, в удивлении оглянулся на подобного себе человека, все еще застывшего в бессильном смирении с неизвестностью. Неизреченный командир шел немного впереди, и остальные, молча, такой же мелкой рысью, не отставали, и не приближались.
"Странно", подумал он, "но в каждом, наверное, есть свои десять. Они должны быть, ведь иначе не будет выбора, и не будет загадки жизни. В каждом из них что-то есть от другого, и чего-то нет. Он с любопытством оглядел остальных себя, пытаясь за сходством увидеть различие. Кто-то из них справедлив или нет, Кто-то чем-то разумен, кто-то добр, или духом силен, или слаб. Еще командир он загадка, и его как бы нет. Кто из них настоящий? Кто из нас я? Отряд внезапно перешел на галоп, и он все понял, и сердце забилось необъяснимым восторгом. Там замок. Он близко. Вот шпили его, и зубья стен. Они ворвались на мост через ров, и кони, брызгая пеной, будто волки, что чуют добычу понесли, становясь на дыбы, у притихших ворот, так же молча, и как-то медленно опускаясь. Командир пнул железной рукавицей в безжизненный герб, и ворота распахнулись под копытами засновали люди в клоунских колпаках, и ржание коней, переплетаясь с трезвоном бубенцов, захлебнулась. Шуты смеялись, плакали, кувыркались, рискуя попасть под копыта еще безумных от скачки лошадей."Где же маркиз?" - подумал Мин, и рука его ощутила меч. Такой холодный и твердый до убивающей реальности.

11.

Смотри, как все непостоянно! Вот пять жемчужин без изъяна. В сумерках тени всегда будто плывут. Сколько их? Восемь? Он не ошибся. Восемь маркизов прижались к стене, окруженные всадниками. Где еще двое? Он брезгливо оттолкнул нарочито хохочущих шутов. Нельзя им дать расползтись. Он нашел их у театра под дубом. Двух жалких, оборванных, заточенных в клетку. Мин растерялся и замер, вглядываясь и не понимая, и гнев его, и торжество вдруг осели, поднимая порог душевного напряжения, тот, за которым освобождение, взрывающее разум в клочья. Я все еще не знаю, кто я. Всадник? Или бегущий поэт? Или рыцарь-скиталец? Я что-то одно, или нас одиннадцать? И как опознать его и не дать уйти? Как из нас и из них мне узнать и меня, и его? Это клетка - здесь какой-то расчет.
- Значит я - лишь театр себя? Я играю все роли? Я-то думал, что нас Всех так много. Мои братья, отец мой и мать, и возлюбленной прелесть, и даже
изменник, мой враг - это я?
- Ты велик, повелитель, ты в каждом, в любом.
- Если я - это все, кто же ты тогда? Отвечай!
- Кто же я? Все едино. Всего лишь ты.
- Всего лишь? Как смеешь дерзить ты со мною. Ответишь со смертью знакомством.
- О да, ты способен убить и себя. Ты не раз это делал, и всегда
оставался, приближая других себя, тех, что заговор сеют, и которых казнишь, вновь возвысив таких же себя.
- Да ты скучен, мой шут. Эй, позвать мне другого!
Война хуже зла. Едва соображая, он смотрел вслед пронесшимся всадникам, уже не всадникам, а серой мерцающей тени, значит, уже и не вслед, а на некое проявление странностей этой ночи. Проявлений всегда ровно десять. Он так и подумал. А еще он подумал, что действительность проявляется в двух.
Неужели, кто-то способен быть одним? Без сомнений? Без борьбы с собой? Если только твой глаз не оставлен в корнях этой скачущей снизу вверх, в небеса удивительной жизни коня. Может это не всадники, а застывший во времени крик? Призрак мысли. Как же славно, как дружно мы рвались к замку. Только есть ли вообще этот замок? Он растерянно огляделся, ничего не увидев, но зная, что близко, совсем рядом растет присутствие. Кто не помнит то чувство, когда знаешь, что здесь, в темноте, уже кто-то есть? И ты хочешь быть мягок, ты идешь не касаясь, как те, что идут так по жизни. Как цилинь напряжения мысли, не знающей страха. Он текуч как вода, не заденет живого, и сила его внутри, в его стержне. Кто сможет ударить воду? Кто разрубит отсутствие мысли?
Мин сидел на песчаной косе, уже зная, что сейчас это будет. Кто не ждал чуда в
яви, во сне или в грезах? И они подошли, только он их не видел. Это шут и маркиз, бубенцы зажимая, в вороватом и пряном притворстве вдруг вошли в него, будучи им. Мир так тесен, и нас всегда много в одном, если только не бог ты. И он знал, не противясь, что живут в нем те звери, и что в нем еще многое что-то.
Та, творение мысли и сердца, что звал он причудливой госпожой, к нему вышла из вод, в блеске света, его муза поэзии в нем растворилась. И звучал хор небес всею радугой звуков, и душа его тело подняла и несла сквозь века и миры, где драконы резвятся у ног и апсары бредут по дороге, и меч палача…




Краснодар 2002г.
 

Copyright MyCorp © 2018