Поиск

Календарь

«  Декабрь 2017  »
ПнВтСрЧтПтСбВс
    123
45678910
11121314151617
18192021222324
25262728293031

Статистика





Среда, 13.12.2017, 21:43
| RSS
Главная
Аркадий Слуцкий



Протагонист

 


(три обозначения ненаписанной прозы)

 


1


Друзья настаивают, чтобы я писал. Им кажется, что я человек пишущий. Объяснять бесполезно, потому что объяснять бесполезно.
Я стар и не умею разговаривать с человечеством. Мне всегда нужен конкретный собеседник. Я могу, конечно, попробовать присесть в сквере и на обратной стороне телеграфного бланка записать какой-нибудь фрагмент мерцающего диалога. Или мерцающего письма. Только для того, чтобы друзья не задавали вопросов.
Прекрасно, конечно, поверить в то, что Слово – это Бог, что слово – это акт творения и изначально содержит в себе все творимое, и весь путь По-знания творимого (насколько оно – то, что сотворено – может быть познано в самой тайне творения).
Но что тогда отвечать Абеляру, когда он задавал иудеям вопрос:
- В чем, необходимость звучащего слова прежде устроения мира, когда еще не было никого, с кем можно было бы разговаривать, и никого, кто мог бы услышать?
Я могу произносить неначатые и незаконченные тексты. Фантазировать повести, которых ни один издатель не издаст и ни один читатель не прочтет. Это мерцающие тексты. Я не умею и не хочу их записывать, может быть оттого, что не вижу в этом смысла, а скорее все-таки от того, что у меня никогда не было стола, на котором можно писать, или он всегда оказывался куда-то переставленным.
Впрочем, эти странные диалоги – меланж, вязь, трепетанье - вовсе не повести, не эссе, не концептуальные дискурсы, ибо если бы они были тем, чем хотели себя обозначить, то должны были стать другими повестями, другими эссе, другим концептуальными дискурсами.
Дождь симорил с утра и пшиулое безденежье динуло похмельем, зяблением, вертикальным одиночеством от звезды. Кто-то шулый пролистал лостый ниназ и упрекнул:
- Концептуализм – это…
Тут веером электрического стяжательства все погрузилось во тьму и звезда – сотни световых лет скитальчества – стремительно, миттельно (с двумя «т»), тельно скользнула навстречу полуночи, которая была временем, приближая умолчание ключа. Черь ровынила кубвы и упрек стал безгласным.
- Концептуализм – это…
Женщина навсегда покрасневшими веками в темноте траектории звезды безумно варварила измами, но дверь мегрела.
Вовсе не вечерняя пастушеская Венера, не острый алмазный Сириус благовестили новое тысячелетие, а всевозможные превращения насекомых, нехватка медных труб и трубачей на юге России, и, особенно, недостаток деревянных духовых на Кавказских Минеральных водах. Лето обещало быть душным. Между экспедициями пыльные офицеры в комуфляжной форме появлялись у бюветов. Они хотели праздника, но из-за нехватки духовых на Николаевском вокзале не танцевали, а дом Верзилина разрушался эхом бомбежек и бюджетным дефицитом. Офицеры, ожидая чего-то прекрасного, целыми днями и везде пили водку, потаенно заглядывали в глаза пролетающим женщинам, а потом опять отправлялись в экспедиции.
Все романы, которые начинаются на Кавказских минеральных водах, как правило остаются незаконченными. Читатель уже давно не разберет, где зеленая табличка «Вход» и где красная табличка «Выход». Чаяние сюжета счастливо в любви, отчаяние перестало быть предметом литературы. Жмурики на кладбищах не дуют в ангельские трубы, отчаяние стало походить на переводную картинку из комикса.
Но все это детали…
А когда-то было детство – была песочница, камера детства. Можно было вырыть в песке глубокую ямку и выложить изнутри стеклянными осколками. И прикрыть дощечкой, словно крышей. И присыпать песком, чтоб не нашли, не разорили. Утром тревожно и торопливо выглядывать контуры крыши, сохранившие тайну … и вдруг увидеть разрозненные стеклышки, след случайной подошвы, воронку фугаса… Так появилась героиня. Героиня – это всегда тайна. Она сидела рядом, говорила, не поднимала глаз, и смотрела землю. Больше ничего о своем детстве она не рассказала. Молча встала, все так же не поднимая глаз, безнадежно глядя себе под ноги, неуверенно пошла. Словно боялась наступить старой разношенной туфелькой на крышу тайны.
А я остался. Где-то недалеко играла музыка. Шумела толпа. Лачие рыцонты щабели бугные бугы, ловалеции обещания и трепета заставляли звезду забыть о вечности и метафоризировали мгновение. Чистый лист бу-маги, чистый холст – еще не искушение, искушение в сердце нашем, утреннем и вечернем. В рисунках сердца, в потаенных образах сердца, в его странствиях. В утренних надеждах и вечернем одиночестве.
Простите меня, мои друзья…

2

Когда ему еще снились жомбовые сны и короткий поводок начальства по утрам приводил его на планерки, всевозможные бжаглы, шучи, тохипри делали его жизнь сплошным дженавием, он – усталый и злой – усталый и злой – однажды пришел к ней в мастерскую. Снаружи продолжался июль... Собственно, продолжался еще один июль. Все золотилось, краснело, становилось фиолетовым, наливалось соком, грозило темно-синим взрывом. Горизонт трассы, которая шла в обход Чечни, уже много дней звенел солнцем. Безнадежно уставшие и потные гибэдэдэшники в бронежилетах с автомата-ми удостоверяли всякое движение. Министр культуры Кавказских Минеральных вод по-прежнему требовал федеральных трансфертов на приобретение деревянных духовых.
Она придумывала инсталляцию.
Песочные часы времени… Налетали переметные пески, высыпались тонкой нитью – воздух, поступок, охристые пятна прошлого, любовь в июльских речных руслах, обожженные губы, ниспадающие линии дождя. Через несколько тысячелетий часы начинали сами перемещаться на Восток. Тогда время становилось твердым ископаемым, пеплом, каменной бабой на задворках провинциального музея. Песок запоминал следы.
- Нужны свечи, много свечей, с отражателем. – продолжала она. – А музыку напишет Володя Григоращенко. - Воображение расслабляется, проникает в куб пространства. Теплый сухой ветер, песок на губах, потом запах океана. Нет, запаха океана не будет. ...Слушайте, а из чего делается сад песка?
Если выбирать между жизнью и смертью, то пусть будет эклектика. Нужно просто спуститься с гор в долину смыслов – это и есть концептуализм, композиция знака и контекста, маргинальность всякого означающего. Нужно просто спуститься с гор.
Ничего не следует стыдиться. Это только на Кавказе мужским семенем можно расколоть камень. Он спросил:
- Вы и есть героиня?
…………………………………………………………………………………………….
…………………………………………………………………………………………….
…………………………………………………………………………………………….
……………………………………………………………………………………………
……………………………………………………………………………………………
- Майлз Девиз - джазмен, труба, умер 29 августа 1991 года. Любовь слепа, а можно от нелюбви ослепнуть?… Мужчина спит оранжево. Вы предпочитаете чет или нечет?
Он любил ее голос, ее косноязычие, но на самом деле слова ее ничего не значили и ни о чем не говорили. Она уже давно не рисовала людей и предметов. Линии обозначали только тревогу, она могла провести жирный красный страх, нарисовать на холсте обещание синего или сумерки зеленого. И никому не было дела: зачем и почему она.
Поэтому и путь не был столбовой дорогой, не был горной тропой, не был большим шляхом, проторенным тором, накатом по колее, почтовым трактом. Она никуда не шла, не собиралась в дорогу, ни с кем не расставалась, никого не выгоняла. Люди встречались здесь и теперь, свет был везде и всегда. И всякий образ был для нее только однажды и только однажды входил в свое свечение, образ и был ни чем иным, как свечением. Путь, как его понимали другие, был горизонтом трассы, которая шла в обход.
- Тогда я понимала, мою тайну разрушили не случайно, но около песочницы никого уже не было. Зачем рисовать людей, здания, взаимоотношения, если их можно убить, взорвать, разрушить. Теперь я знаю только одно: свет – это любовь, и от того я люблю всех – всех. Они все мерцание света, а значит все они моя жизнь. Свет разрушить нельзя. Музыку напишет Володя Григоращенко.
Он вышел. Маленькая мастерская врастала в землю. Вокруг не было строений, они не заслоняли пространства. На горизонте темнел Кавказ, се-верные склоны Кавказа. Сквозь плотную зелень зацветали крестьянские подворья с тяжелыми, нависшими над ними крышами, лысеющие июльские пастбища мерцали неуловимым движением.
Но в мастерской уже моросила южная зима. Она была наполнена скользкими стволами, слякотью и черными птицами. Время от времени, скорее часто, чем редко на низкое оконце падала тень: к ней приходили. По-сещения были легки, они не к чему не обязывали, они были мерцанием.
Можно было пойти по улочке в сторону гор – там трава, деревья, запах влаги и прозрачный ветер. Дальше у реки – роща, тишина, уже в июле занесенная листьями.
Он пошел на Николаевский вокзал. Взял бутылку коньяка и что-нибудь заесть. Появилась другая. Закурила сигарету и сказала:
- Выпить хочется.
Он налил. Взял еще бутылку коньяка.
… и сказала:
- А может пойдем ко мне.
………………………………………………………………………….
…………………………………………………………………………..
………………………………………………………………………….
………………………………………………………………………….
…………………………………………………………………………
Утром солнечные зайчики радовались бледной зелени обоев. Другая, уткнувшись в плечо, открыла глаза и сказала:
- Господи, как хорошо, и спокойно. Слушай я хочу есть.
На стене висела отвратительная копия Ван–Гога, словно Ван-Гог нарисовал Кавказские минеральные воды. На столе стояла бутылка из-под коньяка. Оставалась только форма, но она была пустой.
А денег все равно уже не было. Болела голова. Он не стал прощаться.

3

Прямизна движущихся фигур, напряженность лиц, устремленность куда-то чуть-чуть выше неизбежности, желание услышать голоса, перемещения, предметы. Походка, трепетность шагов, балетная осторожность дви-жения, будто по зеркалу воды. Шаг, готовность отпрянуть, вечное ожидание неожиданности, трогательный или требовательный поиск опоры, прочности. Вытянуты вперед руки, пальцы трогают воздух. Прохлада камня, шероховатость дерева, еще в молчании узнавание любимых. Не вы его берете за руку, он вас. Не вы его ведете по улице, он идет рядом. Вы просто его глаза. Только не нужно человека оставлять одного в незнакомом месте.
Впрочем, теперь это уже не имело значения. Снаружи продолжался июль... Горизонт трассы, которая в обход Чечни, уже много дней звенел солнцем. Наодеколоненные офицеры (из санатория МВД), тщательно вы-бритые, тихо разговаривали и чинно прохаживались у buvette. Они были почти трезвы. Театральный критик Н.Н., заехав однажды на Воды, написал: «Барышни прямо к источникам являются с толстыми журналами и кипами стихов, там, где недавно собирались черкесы, чтобы нетерпеливыми взора-ми с высоты гор приветствовать вернувшихся с добычею хищных собратьев своих, там гремит теперь поэзия и музыка». Июльские женщины были полны зноя и обещания, но офицеры не торопились. Они, как снайперы, были натренированы. Два молодых жомба – один на кларнете, другой на малом гобое – расположились у Николаевского цветника и в тональности си-минор наигрывали «Маленький цветок». Гурдие ловалеции сикушали новыми обещаниями, страстный Заурбек бежал в железный замок и мучил белого ястреба вопросами.
Впрочем, теперь это уже не имело значения. Он по сей день не мог понять, слышал ли он взрыв? Или даже не успел его услышать. И летел он на грани наваждения, как в детском сне. Цвет был, его он видел. Оранже-вый, желтый, синий. Это был не цвет предметов. Это был свет цвета. Ослепительный, постоянно меняющий оттенки. А боли тогда еще тоже не было. Она возникла мгновенно, когда он навзничь обрушился с высоты полета на пыльную обочину. Его вмяло в землю. Солнце стало мрачно как власяница, а луна сделалась как кровь. Боль не бывает холодной или синем, боль – это что-то горячее и красное. Потом снова боли не было и ни стало ничего, только пронизал холод. Нет, неправда. Из холода стали надвигаться какие-то бесформенные тени, он бессмысленно нажимал на спусковой курок, но не выстрелов не было. Тени становились все больше, а он пытался выкрикивать отдельные слова, но слова не получались. Тогда его вырвало звуками. Его выворачивало наизнанку красными звуками. А те молчали. Ему уже не хватало воздуха, когда он вдруг далеко услышал чей-то прозрачный разговор. Он не разобрал слов, но ему вновь стало больно. Тело отреагировало. И кто-то отвечая его телу сказал:
- Потерпи, уже немного.
Вновь коротко теряя сознание, успел понять, что голос добрый. Зверь вылизывал его лицо и говорил: «Иди и смотри». Он попытался повернуться, чтобы рассмотреть зверя, но был крепко привязан к дереву. Тогда он от-крыл глаза. Женские и мужские голоса, тошнотворный запах лекарств, звяканье каких-то металлических предметов и ничего, что можно было увидеть. Больно гудел затылок. Они еще ничего не поняли и попытались показать вынутый осколок. Он подождал минуту, вторую…
И пошел… Невидимая женская рука вела его и это было хорошо. Он спрашивал:
- Ты и есть героиня?
И прикасался пальцами к ее лицу. Она вздрагивала. Однажды и всегда он оставался один в незнакомом месте.
В доме увечных ему дали комнатку – три на два – без всякого вида, потому администрация разумно решила, что давать ему комнату с видом, просто бессмысленно, лучше ее дать парализованному. Дом стоял у Горячей горы в сосновом лесу. Но хвоя жары не выносила, и по большей части погибала. От того, эта часть леса дышала наготой в любое время года. Однажды кто-то в лесу, далеко от дома, привел его к скамейке, с изломанными брусьями. Он спросил, какого она цвета? Но ему сказали, что цвета у нее уже нет. Прошло время и он сам научился приходить к ней и долго часами сидел в неподвижности.
Иногда по ночам в его дверь стучали, иногда – не стучали, а просто заходили увечные женщины, которые никогда не видели света, или другие, которые никогда не произносили слова. Их постоянно рвало звуками. Вся комната была обрызгана этими звуками. И он никуда не мог от них спрятаться. Он попросил, чтобы комнату побелили, но деньги на ремонт увечного дома не давали.
- Только через пять лет, - пообещали ему.
И он все чаще уходил в лес и неподвижно сидел на своей скамейке в умирающем хвойном лесу. Он оставался сидеть, когда ночное время укутывало горы, и жадно вдыхал запахи июльской травы, деревьев, влаги и ветра. И знал, что на северных склонах Кавказа уже не видны тяжелые крыши крестьянских домов и не слышно мерцание пастбищ.
Однажды ночью он услышал голос странника, который проходил ми-мо.
- Воздержись от бесед, - вкрадчиво говорил голос, - борись с помыслами, пока не обретешь молитвы… Песок не запомнит следов, дождь их смоет, и снег не запомнит снегов и от солнца растает. И воспоминания твои и в мысли и в слове уничтожатся. Веруй, в иную жизнь.
Хвоя погасила шаги странника, проходящего мимо, и негромкий голос совсем затих. Он попытался увидеть ландшафт слов, которые произнес странник. Но понял, что это тоже не могло не быть искушением сердца.
А потом наступал еще один июльский день, издалека тикали тики в сосновом воздухе. В пустом лесу отвечали женские и детские голоса. Стукнули по трубе, но нигде вокруг не было даже захудалого строения. Не было нянечек, не было дорожки, которая обязательно должна куда-то вывести. Только он сидел посредине леса. Гудело низкое твердое небо. Взрыв. Губы шевельнулись воспоминанием. Он все так же неподвижно вынул листок бумаги. Очертаниями ее слов, почерком, которого еще не забыл.. Была же камера детства - песочница. Тайна, с которой нужно дожить до утра. Она прислала невероятно просто: «Пишу тебе письмо, а писать не хочется. Сердце для тебя закрылось навсегда. Свет ушел из тебя. Ни о чем нельзя даже подумать., вспомнить, а тем более говорить. О тишине, о шуршании листьев, о свете безмятежном, о небе светящемся, об одинокой фигуре».


Copyright MyCorp © 2017