Поиск

Календарь

«  Май 2018  »
ПнВтСрЧтПтСбВс
 123456
78910111213
14151617181920
21222324252627
28293031

Статистика





Четверг, 24.05.2018, 10:55
| RSS
Главная
Виктор Галин - Архангельский


 

Валентина АРТЮХИНА

"...ЧЕРТИКОМ ИЗ ТАБАКЕРКИ"

Чертиком из табакерки шесть лет назад он выпрыгнул на краснодарскую мостовую. Мы жили-не тужили, млея от весеннего солнышка. Мы уже успели наиграться в демократию и потихоньку ошалевали от приближающейся рыночной экономики. Мы писали стихи, неровно взрослели и пытались смириться с тем, что Муза, оказывается, является лишь в грезах и не учит, как заработать на кусок хлеба с маслом. Мы писали стихи и еще пытались нести их в люди. На допотопном - по сегодняшним меркам - принтере мы занимались самиздатом: выпускали поэтические бюллетени. И считали себя практически гениальными - в зажравшемся городе снобов и обывателей. У нас почти не было единомышленников, и малое количество почитателей согревало наши мятежные души полувостребованностью. Наверное, мы были счастливы, подгоняя тысячелетие в хвост и готовясь обзавестись семьями. А тут появился он - чертиком из табакерки, нарушив размеренный ритм нашей жизни. В нем всего было чересчур, чтобы воспринимать его всерьез. Чересчур тороплив,азартен, легок на подъем, суетлив и безумен. Он чем-то напоминал Гафта - старомодная оправа очков, глубокие залысины, подвижная мимика, вдавленный подбородок, въедливые карие глаза, одежда из допотопных семидесятых. Мы не приняли его всерьез, пока он, спрыгнувший с подножкипоезда в полузнакомом Краснодаре, чтобы отыскать местных поэтов, не начал читать свои стихи. За стихи прощалось все остальное...Его звали Виктор. Виктор Мурзин. Поэт из Ростова-на-Дону. А еще - журналист, а еще - общественный деятель, основатель ростовского самиздата, воинствующий диссидент, вечный оппозиционер, праведный мятежник. Нет, в первую очередь - поэт милостью божьей. Жизнь прокляла его - она привыкла хватать его за загривок и швырять в самые грязные, вонючие углы. Он выкарабкивался. Он рвался дальше, неутомимый егоза. Жизнь для него была вечным сопротивле-нием.Он родился в год развенчивания сталинского культа - 1956-й. Юность пришлась на сермяжную эпоху застоя. Юность была сознательно - им же - превращена в бунт. Против серости, обывательства, против, как принято сейчас говорить, командно-административной системы. Он пошел дальше тихих интеллигентских разговоров на кухнях за плотно прикрытыми дверями. Он занялся самиздатом и попутно революциями. Он был почти одинок. «Система» решила скрутить ему руки - два срока на зоне. По статье «антисоветская пропаганда». «Система» отняла у него жену, безжалостно подстроив несчастный случай. Тогда у него появился псевдоним - по ее имени - Галин-Архангельский. Перестройка не принесла ему вожделенной свободы - слова, духа, жизни. Он колесил по стране - по законам своего внутреннего сопротивления, собирал солдатских матерей на митинги в Ростове, протестуя против отправки безусых пацанов в воюющую Чечню. Он сам прошел через чеченское пекло - с видеокамерой на плече:через залпы «белых колготок», через кровьсмертельно раненных детей, через гортанный хохот дудаевских боевиков, через гарь перекореженной взрывами земли. Где этикассеты теперь? Остались толстые, аккуратно подшитые папки самиздата. Кто возьмется сейчас за их издание? Стихи ему снились. Стихи он писал каждый день. Не мог иначе. Стихами он пробовал на вкус жизнь. Он грыз жизнь, словно закаменевший грецкий орех, и смаковал ее, точно засахаренную медовую пахлаву. Стихи были единственной возможностью вырваться из этой чертовой круговерти событий, явлений, случайностей, стать выше и лучше. Слово «поэзия» он привык писать с большой буквы. Он, как бешеный бык, пер по жизни на красный цвет. Его не понимали, остерегались, крутили пальцем у виска. Он знал, что поэзия - это предназначение, это больше, чем воздух и содержащийся в нем кислород. Мы жили- не тужили, он краткими наездами появлялся в Краснодаре, переворачивал нас с ног на голову, вертелся бешеной юлой со своими сногсшибательными идеями, пробовал наши творения на свой
придирчивый вкус и уезжал. За два-три дня он успевал насолить милиции, вскружить головы десятку местных красавиц, открыть
пяток гениев, всколобродить душу. Не только себе. После него оставалось чувство сопри-частности. Открывалось какое-то там по счету свежее дыхание, и жизнь ложилась в ладошку податливым пластилином. Лепи, что хочешь. Он не был похож на нас. Ни отдельно, ни вместе взятых. Мы привыкли к нему.
Даже полюбили. Даже стали скучать. Оказалось, что поздно. Через несколько месяцев ему должно было исполниться сорок. В декабре 95-го из Ростова пришла увесистая бандероль. Три самиздатовских сборника, оттарабаненых на пишмашинке, два листка с затейливо пляшущим почерком. «Меня уже не будет, когда ты прочитаешь это. Не спрашивай, так нужно. Запомни только: ты, как и я, проклята Поэзией. Поэзия - не от Бога,от дьявола. И ты никуда не денешься, не уйдешь, я знаю, от этого проклятья. Прошутолько об одном - по возможности - об издании моих рукописей...» Водка на вкус казалась дистиллированной водой. Пили молча. Не чокаясь. Он умирал в это время на реанимационной койке. Жизнь и здесь с издевкой не хотела отпускать его.
В табакерке сломалась пружинка. Нет больше чертика...Мы остались. Как и его рукописи - два плотно забитых стенных шкафа. Стихи, проза, дневниковые записи. Время высветлило чернила на его предсмертной записке. Мы остались жить. С этим вечным проклятием - Поэзией...


Виктор
ГАЛИН-АРХАНГЕЛЬСКИЙ

1956 - 1995

КОРОЛЬ ЛИР

Облегченно умчались кареты, звеня,
И кружит музыкальный играющий ящик
Чередой звонких кукол. Я вычурный ящер
Из реликтовых мелов. ...Девчонка щенят
В подоле сарафановом сладко баюкает,
С молоком тычет соску в чернявый их рот...
Это я или нет? С нею рядом? А с клюкою
С нами рядом тогда - кто? ...Я тот и не тот,
Что когда-то звенел звонкой дверцей кареты -
Выпускал своих Золушек ночью на бал,
А потом погибал хулиганом отпетым
По-есенински нежно... Я не отпускал
На последний твой бал-карнавал-маскарад
Непослушную, гадкую девку-сластену:
Свою Золушку!.. Сколько ночей уж подряд
Я, как белочка в лапках орешком каленым,
Все играюсь тобой, все верчу опрометчиво,
Исступленно - пытаюсь хоть чуть обогреться
Тусклым отблеском Золушки с волосом гречневым,
И каштановым, и золотистым... Но дверца
Уж не хлопнет, как прежде бывало, - на бал
Выпуская вспорхнувшую Фею хохочуще
И смело... Только кружит в ночи карнавал
Музыкальных фигур с механически точащим
Изнурительным скрипом: шкатулочный мир,
Что три века назад злой башмачник из Дрездена
Сотворил, став пророком... Ты видишь? Я Лир,
Твой король... А шкатулка - пророка Отметина...
Проклятущая мета Времен и Зеркал...
Ну, куда ты ушла в Зазеркалье?! ...Примета:
Вот орешек разгрызанный чуть не упал
За стремительной, в шашечках, дверцей кареты
На резиновый коврик... По городу вдоль
Слепо скачущий с гадко приткнувшимся Лиром
На подушках в углу... Он спешит не в "Бристоль" -
Он бежит от себя... Позаброшена лира;
Он орешек грызет; словно белочка в лап... -
Видишь, черт побери, как он вертит и вертит
Этот ярко-хрустальный кусочек крыла?!
Так и эдак, и эдак, и так - и хоть верьте,
Хоть не верьте - а все же примета примет:
Раз он чуть не упал на резиновый коврик,
Значит, скоро поднимет его Архимед
Рычагами любви под настойчивый окрик
Ассирийца-погонщика; плетью неистовой -
Как осла, как осла, как осла, как осла
В неподъемной арбе - будет злобно нахлыстывать:
- Не спасла!!!
Ах, кареты тебе?! А кнута не желаешь ли?!
А арбы неподъемной, скотина, не хошь?!
И... - кнутом все, кнутом... И с такою вот, знаешь ли,
Омерзительной и вызывающей дрожь
Прикасаньем кнута к шевиотовой кожице
Изнуренного ослика тле бытия -
Бития! гадкой покостью... Скривится рожицей
Черно сморщенный чертик ехидный: - Свинья!
Все орешков тебе? Подавай тебе Золушку?
Затрясется, смеясь; хохоча, пристыдит:
- Забывай-ка, "мон шер", свое Красное Солнышко, -
И копытцем восторженно зацокотит
И заблеет козлом: волочи, волочи
Поскорей, мол, дурак, ту арбу - и не смей
Мне отлынивать!.. Брякнут, впуская, ключи;
Распахнется дубовая дверь - а за ней
Будут жарить людей,
Предавая огню.
Силе чертовой всей
Первым блюдом в меню
Поэтесса та станет с дырою во лбу,
Что стыдилась по-брежневски тешить толпу
Худосочным стишком - и поэт, что везет
Ей дрова, исступленно орешек грызет,
Угасая в подушках кареты...
... А карета летит в октябре
Золотистом - и Лир до рассвета
Все грызет свой орех, одурев...
Что, любовь моя, больно?
Целуй меня в губы.
Мир ужасно фривольный,
Механически грубый, -
Только тускло вдали горит желтый торшер.
Я не робот, мне нужен тот мир по душе.
А не этот, где нет
Королевских карет
И в карете у Лира
Позаброшена лира...
...Запорошена гулким вертящимся сном
Искрометная палица под колесом
В даль бегущих карет...
О, ломай руки с хрустом!
О, царапай, браслет,
Медью пахнущий вкусно
И финифтью эмали!..
...Нет, прощай навсегда.
Мы свое отсверкали.
Из обломков креста
Мальчик с девочкой - новые Лир и Корделия -
Терем строят пусть, страстью искрящий не слабою.
Спи спокойно, моя дорогая Офелия, -
Наши гвозди скрепят их, а не оцарапают.


МАЧЕХА

...Дикая, дикая. Издревле и до сих пор
Поверх гераней таращится сонно в салопах
Или глазеет, как яро лихой Смутный Вор
Под мясника топором хлещет кровью на Лобном.
Льет пьяно сопли в тумане кабацких зеркал,
Шепчет с трудом по слогам суть указов мудреных -
Дикая, темная... Издревле и на века
С рожей "Изволитечто-с?" гладкорыло-ядреной...
Боже, проснись же!!! Да сколько ж длиться ночи???
Ты же ведь - Родина! ты же - не Мачеха злая!
Слышишь?! - уже зазвенели от камер ключи!
Слышишь?! - уже стервенело и пес вон залаял!
Волки Сыскные пекутся о благе земли
Древней Руси, - выступая в поход со стрельцами!
В "Тайных Приказах" уже раздувают угли -
А по смутьянским дворам вон - разосланы сани!..
Дикая, дремная... Давится хрипами пес,
Рвется с цепи у покоев откормленной стражи.
Слышишь? - проснись... Уже завтра всем этим вот "Что-с?",
Пьяно рыгнув, на Поэтов (хватай, мол) покажут...




ДЫХАНИЕ ВЕКА

Я знаю дыхание ласки, дыхание губ,
Дыхание сердца, дыхание знойного ветра.
Я знаю, как дышит колодезный брошенный сруб
(так, словно чахоточный карлик таится во недрах).
Я знаю и то, что врагу не желал бы узнать:
Как матери дышат, упавши на цинк обреченно...
И - знаю, как яро, как страстно хотели дышать
Мальчишки, убитые в спешке атак батальонных.
Убитые где-то в чужом и враждебном краю,
Оставив сей мир, сотни книг и модели фрегатов
На полках квартир... А теперь я с тоской узнаю,
Как дышат стрелки в парашютно-десантных бригадах,
Отмаяв два года , пришедшие: кто-то с культей,
А кто-то с душою, как тельник, изодранный в клочья...
Отечество тленом пропахло... А в нем под землей -
Гробы... А над ними - ржавеющих Звезд многоточья...
... Те вздохи угрюмые - жутки: когда среди плит
В граненых стаканах глотают от боли лекарство...
А с кладбищ забытым колодцем так сильно разит,
Как будто чахоточных карликов там - государство.




ОБЖОРНЫЙ РЯД

За веками бежала в чужой палисад,
Причитала и руки ломала.
Шли солдатики в ряд, шли служивые в ряд;
"Смута" яро в набат зазывала.
Ах, стрелецкая удаль-даль-даль, бунта ярь!
(запах Кровушки - радует, манит!)...
Вижу, вижу я, Мать: как заведено встарь,
Все тоскует о Красном Кафтане..
А Столетья - шажок да стежок за шажком -
Все бегут изворотливо, лживо:
Как вдова, что сафьянным (ахти-и-и!) сапожком
Вышивает за строем служивых...
"Смута" - пьяненький в розвальне, словно купец
(до крови лошадей исстегает).
А Стрелец на колу - всему делу венец:
Как в Обжорном ряду расстегаи...
Но, Нагая, на голом холодном ветру -
За веками бежала, бежала...-
Ан в Обжорном Ряду сыто сопли утрут
Да прочтут приговор Трибунала.
И - "Я - Черная Моль! Я - Летучая Мышь!"-
В кабаках зарыдает Парижа, -
Эмигрантская Боль (арестантская, слышь):
С чавком Клеток дорожную жижу
("Стеньку, Стеньку вязу-уут!!!")...
.............................................................
А в Обжорном Ряду -
Сопли с чавканьем трут (все им мало)...
...Все бежала, бежала. Да - ах!: на беду,
Обессилев, упала. Упала...
"Смута" - боль. "Смута" - блажь. Но и только. Но и -
С эшафота лишь ножку отставишь -
Дыба, плаха, петля... Четвертвует сгноит
Новый Царь под неистовство клавиш
Пианистки, в Столетии Немых Голосах...
Тени ТОЙ, что когда-то устало
За Веками бежала в чужой палисад...-
И на снег заполошно упала.

* * *


Тридцать семь. Роковая отметка.
Суждено ли ее перейти?
Отворилась и хлопнула клетка:
Неизвестное - что? - впереди.
Неизбежное - что? - в черной дали
Бередит вязко душу тоской.
...Как же свежего ветра мы ждали!.. -
Да несет гробовою доской
От ветров разгулявшейся ночи,
Мерзкой стужей бетонных "мешков" -
И уныние точит и точит
От "свободы" с гниющим душком...
Так - смердит попротухшая рыба
У хозяйки дрянной в погребах...
Ах, Россия!.. Бездушная глыба
Скифской бабы в курганных ветрах!



СМУТЬЯНЫ

"Судьбы ведут, того, кто хочет, и влачат того, кто не хочет"
Сенека
...Мы уходим, увы: постепенно, помалу, до срока;
Зачеркнув кто когда роковой наступивший свой день.
Но надменно стоит у немого Отчизны порога
Наша страшная ТЕНЬ: Убиенной Поэзии Тень.
Мы уходим долой, неприметно меж тем совершая,
Что начертано нам совершить на коротком пути.
Мы - спешим говорить, липкий пластырь со рта отдирая:
Пока бьется еще недостреленный голос в груди.
Недодушенный сном холодок карцеров и бараков,
Избежавший лихих цензоров и зараз ТБЦ...
Мы - уходим ДОЛОЙ под Проклятия пламенным знаком:
С белизной мертвеца на безжизненной маске-лице.
Кто куда и кто как: неприметно - и в мареве лести;
Кто в петлю, кто под нож, кто в звенящий металл катастроф.
Кто под пулю - а кто просто найден под утро в подъезде,
Кровью залив блокнот недописанных, слипшихся строф...
Мы уходим. О, вы! Наберитесь немного терпенья!
Скоро ВСЕ мы уйдем, обнажив наши души до дна -
И последний из нас Уходящей Поэзии Тенью
Тело бросит в пролет холодеющей бездны окна...
Потерпите чуть-чуть. Скоро некому будет ни спорить,
Ни заставить скрести вашу Совесть по сердцу когтем:
Скоро ВСЕ МЫ уйдем под прилежный туристский топорик...
Потерпите чуть-чуть, скоро все мы, Смутьяны, уйдем.


АБРИКОСОВЫЙ СЕТТЕР

В городе, между домами старыми,
По асфальту шлепая лапами мокренько,
Абрикосовый сеттер шнырял бульварами,
Не обращая внимания на окрики.
Вертел хвостом, обнюхивал лужицы,
Деревья - да и вообще весь город -
И ему казалось, наверное: кружится
От бега город! И - лаял со вздором
На город, вертящийся до восторга.
А к нему от старушки «а ля Каренина»
Рванулся такой же полный восторга
Белый комочек зефира вспененный -
Взбалмошный пудель. Скулил обиженно;
Стоял, приветливо зубы скаля,
Лапки сложив, - просился униженно
Всего лишь гулять. А его - не пускали...
Он смолк, уронив поводок натянутый,
Разочарованный всем на свете
Зефирно-белый пудель обманутый.
И к нему подошел Абрикосовый сеттер
И ткнулся носом в черный нос белого,
Мордой об мордочку по-человечьи
Потерся: судьба, мол, нас псами сделала.
Ну - не пускают, а хныкать нечего!
А старушка соскучилась по кофейнику:
- Домой, Вилли! Кофею сварим!..
И задумчиво вслед им чесал под ошейником
Абрикосовый сеттер на мокром бульваре...


* * *

...Сегодня ночь вздыхает за окном,
Как тяжело уставшая собака,
И грязно-желтым корчится пятном
В углу среди взъерошенного мрака...

Пришла пора ноябрьских ветров...
И фонари - как шляпка истерички...
...Не бог, не царь... Не Лобное, не Трон -
Остервенелый хохот и кавычки...

Ростов - Краснодар
1992 - 93 гг.






Copyright MyCorp © 2018