Поиск

Календарь

«  Июль 2018  »
ПнВтСрЧтПтСбВс
      1
2345678
9101112131415
16171819202122
23242526272829
3031

Статистика





Воскресенье, 22.07.2018, 09:40
| RSS
Главная
Юрий Рассказов


ЛАСКА ГЕОРГИЯ ЛАСКОВА


Посткоммунизм оказался временем маргиналов: опальный секретарь обкома - стал президентом страны, его охранник - политиком-депутатом, воры в законе - банкирами, психология рэкетиров распространилась на всех - от министров правительства до целых социальных и национальных групп (вкладчиков, пенсионеров и т.д., выколачивающих свои законные деньги). Любая историческая эпоха рождает своих певцов. Практически не известный, рано умерший омский поэт Георгий Ласков (1961- 1991) может считаться - и в силу своей не- известности, и в силу заметного провинциализма - едва ли не самым откровенным певцом современного "маргинализма", возвышающегося порой до целой философии. Как, например, в своем лучшем, пожалуй, стихотворении, которое приводится и анализируется ниже. 
 
Здесь, на огромном континенте,
в до точки сжавшемся моменте
я размещаюсь в одиночку,
как Диоген, живущий в бочке:
нет места даже палец втиснуть-
все вытесняет вечность мысли.
В сём шаровидном хронотопе
темно, простите, словно в жопе.
Я растекаюсь по пространству
мышленьем полудневных странствий,
и освещаю я свечою
по душам путь перед собою.
Свет преломляет плоти призма,
нага и броска до цинизма.
Нет в одиночестве просвета -
ищу второго человека.
Нет никого. Одна из мрака
Бредет паршивая собака.
 
4.09.90.

Это написано чистокровным маргиналом. Точнее, чистодуховным. Во времена полузапретного рока маргинал выделял себя прежде всего социально, как минимум, уходом в "дворники и сторожа". Этот социальный жест одновременно был вхождением в свой круг, в свою тусовку (Так, В.Цой, устраиваясь кочегаром, все-таки попадает в свое "государство", на "Камчатку", где географически подчеркнутая маргинальность его поколения является естественной нормой их жизней). У Ласкова нет даже этой споры. Он один-одинешенек на всем этом и том свете, на этой мировой "Камчатке", плавающей в космосе подобно бочке с Гвидоном. Впрочем, не только мотив "Сказки о царе Салтане" вычитывается в стихотворении. Оно намеренно и очевидно цитирует многие тексты: Диогена Лаэртского, рассказывающего о кинике-цинике Диогене Синопском, искавшем человека в полдень со свечой в руке, Михаила Бахтина развившего филологическую идею времени-места (хронотопа), в которой стран- но просматривается "аристотелевское"- классицистическое триединство места-времени-действия. Данте с его описанием выхода из Ада через задний проход Сатаны ("Ад", Песнь 34, ст.76-93),"Слово о полку Игореве" ("Боян... растекается мыслию по древу"), Арсения Тарковского ("Я свеча, я сгорел на пиру", где опять-таки есть выход на "Пир" Платона, толкующий обо всех любовях, в том числе - о цинических, "собачных"). Этот принцип монтажа цитат (после А.Еременко основательно избитый) позволяет видеть в авторе внимательного читателя, соединяющего известные, формально похожие мотивы в одно невообразимое целое. Невообразимое - прежде всего интонационно. Несовершенная версификация, неуклюжие выражения ("вытесняет вечность мысли", "нет в одиночестве просвета" и т.п.) - все это зажатое "я" плохого актера, желающего шокировать публику в том числе и "ласковыми" вульгаризмами, но тут же стыдящегося и своего желания, и публики и извиняющегося за свою двойную, а то и тройную неловкость ("В сем шаровидном хронотопе темно, простите,.." и т.д.). Почему же этот провинциальный актеришка, читатель классических авторов, все-таки набирается смелости переступить через себя, считая, что за его гадостями и нелепостями есть что-то ценное? Очевидно, тут действует самоуверенность маргинала, рвущегося стать властителем дум: скованный от того, что любое его слово - всего лишь цитата, чужое слово, он пьянеет, расковывается от того, что все его слова - слова вечно великих авторов, в компанию которых он случайно попадает и приобщается к их вечности. Хотя случайное ли это попадание, стоит еще разобраться. Лирическое "я" стихотворения, как читатель, отождествляющий в себе "я" авторов всех времен и народов, есть эдакое надуманное, искусственное, книжное "я", не существующее ни в одной реальной личности. Если представить такое "я" существующим, то следует признать несуществующим все нормальные человеческие "я". В этом смысле абсолютно в точку "я размещаюсь в одиночку". Тем не менее, это выдуманное "я" все же сознает себя реально существующим, т.е. знает за собой какое-то грубое, "циничное" естество плоти, "призматически" искажающее "свет" внутреннего "я". Впрочем, не столько знает, сколько "ищет эту "плоть" - естественное единство для всех авторских "я" своего единого вечного читательского "я". Этим телом оказывается - собака, в подтексте, в игре русских и древнегреческих слов, литературных и научных образов, заявленная с самого начала: "киник" в переводе означает "собака", "Боян... растекашется... серым вълком по земли", а читатель и есть, согласно разговорному обороту, та умная собака, которая все понимает, но ничего сказать не может. В "собачном" естестве найдя физическую основу вечного читательско-авторского духа, лирическое "я" тем самым невольно склоняется к буддистскому истолкованию естественной жизни - вспоминает еще одну собаку. Ту, которая сидит под мировым древом рядом с достигшим просветления Буддой и которая является этим самым Буддой в состоянии одного из его ранних воплощений. Только в этой точке описываемое в тексте "я" обретает свою полноту: личность жизни - плод постоянной реинкарнации естественной, неизменной собачнои основы, плоти, безоценочно, внеэтично наслаждающейся своей пространственной жизнью в "парше", в грязи, в "цинизме" естественных отправлений; личность книги - результат соединения в каждом "моменте" всех когда-либо бывших авторских "я" силой читательского, ненасытного, как черная дыра-"жопа", аппетита. Все событие стихотворения и построено на реализации сравнения, показе того, как книжная личность, исходно бывшая лишь словесной игрой, выявляется, материализуется в виде естественной личности. Дескать, я как Диоген, и Боян, и Пушкин, и Маяковский, но на самом деле - я реализованный смысл их поэтических фигур: просветленная животинка, осознавшая жизнь как вечный э т о т миг. Сюжетно "этот миг" очень узнаваем: естественная личность существует в одиночестве, в скотских условиях огромной страны в миге настоящего без будущего; одна, надоевшая за вечность этого существования мысль толкает эту личность искать в других душах иную мысль. Но вместо душ - только цинически-откровенные "призмы плоти". Бог с ней - иную мысль найти. Хотя бы человеческую, не призматическую (не перевоплощающуюся, не техническую) плоть отыскать... Увы, из таковых - только собаки: только циники или простаки. Подобное абсолютное неприятие всех фактов своей обычной жизни - едва ли не ключевое чувство маргинала (начиная, скажем, с Чаадаева), выталкивающее его на периферию общества, организации, терриории, где, по его разумению, имеется меньше зла. Но в данном случае мы имеем дело не с пассивным, а с активным маргиналом, желающим не уклониться от "дурной" жизни, а преобразить ее - превратить "этот миг" в вечность, остановить мгновение своей просветленной силой духа, своей книжной личностью. Если поддаться установке стихотворения, это преображение для нас должно состоять прежде кое, подобное месту восприятие и понимание только и выводит, согласно Данте, из Ада социальной реальности через тот же проход - во внутренний мир очищающего духа. Если книга, разделенная на страницы, растекается по сточным канавам пространства, то телесное "мышление" (после опорожнения желудка) в состоянии полуденной дремы также распространяет воспринятые через жопу (тут уж буквально) идеи по всем пространствам духа вплоть до чувств, ума, интеллекта. Разумеется, о таком двойным распространении Книги (по сути соответствующей нынешней "системе" книготорговли) в физическом и духовном пространствах она "преломляется" ("Хощу бо,- речекопие приломити конець поля Половецкаго") - искажается, уплощается, адаптируется. И ее единственным спасением в этой ситуации может быть только подлинный читатель - человек, способный по куску, искаженному свидетельству, восстановить подлинное содержание Книги - ее прообраз, "просвет" - тот первосвет, который лежит в основе перевоплощения идеи из книги в книгу. Сам Диоген (Аристотель, Данте, Пушкин и т.д.) как библиотечный житель, вечный читатель, воплощается в конце концов в последнем читателе - в собаке, естественной личности, сколь естественно-циничной к авторитетам, столь и богатой животной интуицией, нюхом к возможной ценности. Воплощение этого интуитивного читательского духа Книги в живом существе совпадает с тем, что телесная основа любо-го метемпсихоза тоже обнаруживается в этом же существе. Словесная игра стихотворения, накладываясь на этическую "игру" буддистских идей, производит внутри стихотворения некую "личность" -стереотип адекватного читательского восприятия мировой Книги. По Ласкову, к явлениям жизни и словесности нужно относиться именно таким "цинично"-ласковым образом, и только так можно их понастоящему понять и - преобразовать из цинизма в кинизм, из образа обыденной жизни в образ научного существования. Все это вполне объясняет чрезвычайную активность маргинала: ничего не делая сам, не умея делать, он производит нечто самим фактом неприятия существующего, точнее, следующим из неприятия допущением иной точки зрения, иного порядка жизни. Если принять за факт проявленность иного порядка в этом стихотворении, то нельзя не признать его абсолютной фантастичности. Автору мало реинкарнации, он между прочим толкует о как минимум духовном воскрешении путем перевоплощения личности из книги в книгу (а реинкарнация плюс духовное воскрешение в совокупности есть телесное воскрешение). Кроме того, речь идет и о полной человечности, одушевленности всех наших "меньших братьев". Такое абсолютное ласковое всеприятие, если поразмыслить, уравнивает в правах все человеческое и скотское: что человека убить, что животное; что добро совершить, что зло; что правду сказать, что солгать... В сущности, Ласков подводит духовную базу под деятельность всех тех маргиналов, которые разгулялись на просторах "огромного континента" бывшего СССР, сводя наше время в точку сиюминутного переживания о хлебе насущном или каких-то других элементарных собачьих рефлексах. И Ласков, убитый в 1991 году в пьяной разборке, сам стал первой ласточкой, обласканной этим маргинальным постсоветским Ordnung.

Краснодар 1999 г.




Copyright MyCorp © 2018