Поиск

Календарь

«  Июль 2018  »
ПнВтСрЧтПтСбВс
      1
2345678
9101112131415
16171819202122
23242526272829
3031

Статистика





Воскресенье, 22.07.2018, 05:59
| RSS
Главная
Станислав Чумаков


ТЕМА СМЕРТИ В ПОЛЬСКОЙ ПОЭЗИИ ХХ ВЕКА

 
Великая экзистенциально-трансцендентальная тема смерти волновала поэтов со времен Гомера. Анналы мировой лирики поблекли бы и лишились одной из своих существенных граней, несодержи они в себе трагические стихи Мимнерма и эпитафии Симонида Кеосского, религиозные и светские ламентации, блистательные "Элегию на смерть отца" Хорхе Манрике, "Сельское кладбище" Томаса Грея, "На смерть
князя Мещерского" Г.Р.Державина и"Антологию Спун-Ривер" Эдгара Ли Мастерса...
В поэзии тема смерти решается и в русле общефилософских размышлений об этом неизбежном финале человеческого бытия, и в форме эмоционально-художественной реакции на смерть близких или великих людей, и как горестный - и сколь же понятный! - плач конкретного индивида по собственной судьбе.
В мировой и славянской лирической "танатике" не последнее место занимают поэты Польши. Трудно усмотреть в этом какие-то национально-психологические причины - скорее, говорить следует о глубине, прочности и разветвленности творческих корней, способных впитывать весь спектр общечеловеческих эмоций.
История высокой польской поэзии начинается с Яна Кохановского (XVI век), едва ли не лучшим произведением которого (во всяком случае, наиболее известным и в наши дни) стали "Трены" ("Плачи") по безвременно ушедшей дочери Урсуле. Оригинальнейший польский поэт XIX столетия - Циприан Норвид - прославился, в частности, "Траурной рапсодией памяти Бема", торжественно-мистические строфы которой производят сильное впечатление и в русском переводе. Гениальное переложение Бориса Пастернака способствовало популярности в России одного из стихотворений трагичнейшего польского лирика ХХ века Болеслава Лесьмяна:


Ты спала непробудно в гробу,
В стороне от вседневности плоской.
Я смотрел на твою худобу,
Как на легкую куклу из воска...

                                              "Сестре"


Казалось бы, сугубо "пролетарский" глашатай социалистической революции Владислав Броневский, потря-
сенный смертью своей дочери, создал в конце творческого пути проникновенный лирический цикл "Анка", обнаруживший скрытые до тех пор истинно гуманистические потенции своего творчества. В данной публикации предлагаем российскому читателю несколько новых для него польских поэтических текстов, посвященных "животрепещущей" теме смерти. По-русски эти стихи еще не звучали.



БОЛЕСЛАВ ЛЕСЬМЯН
1877-1937


КОРЧМА

Между пеклом и небом, в бездорожьях известных,
Огибаемых Богом в полетах небесных,
Есть корчма, где фантомы пропойц околевших
Пьют за полный триумф своих бредней сгоревших.
Там скупец, аметисты пред смертью глотавший,
Свой бессрочный ночлег покупает, уставший,
И преступник, чей нож новых душ вожделеет,
Не одну себе жертву найти там сумеет.
И блудница, дразнящая запахом пряным,
Щеки там подставляет могильным румянам
И кокетливо тень толстяка соблазняет
(А толстяк, видно, толк в этих прелестях знает).
Есть еще музыканты в корчме. Их работа -
Заводить всю компанию вполоборота
И такого врезать стукача-брыкача,
Чтоб корчма прямо в бездну неслась, грохоча.
Заиграли: и призраки топчутся внятно,
В их глазницах мерцают кровавые пятна...
Лишь - за печью - старуха их не замечает,
Мать убийц пятерых, она тихо мечтает;
Замогильно свернувшись, она видит в дремоте
Чудо первой любви на чердачном пролете.
И, отдавшись виденьям души своей нежной,
Тихо польку гундосит на расческе железной.

 

 


* * *

Для чего мне эти свечи, эти лица?
С моим телом уж худого не случится.
Я лежу, а скорбь стоящих мне известна:
Все притворно, умирать же нужно честно.
Засмотревшись на венки, лежу я смирно,
Обособленно - торжественно - всемирно.
Смерть то стихнет, то в висках шумит натужно.
Но я знаю: ничего мне знать не нужно...
Так мне тягостно к могиле приобщаться,
Так не хочется в ИНОЕ превращаться.

 

 


ГОД НЕБЫТИЯ

Приходит год небытия, приходит страшное бесцветье,
Все девы вымрут в этот год - как бабочки - легко и споро,
И первою бледнею я, и, кажется, умру я скоро,
И умираю - о, взгляни! - и вот уж нет меня на свете.
Учись: приемли мой уход, ласкай любимой безвременье,
Мираж целуй, что для тебя губ нежных форму принимает,
И в радость верь моих теней, и верь в очей моих явленье:
Невидим, но являем тот, кто в самом деле умирает.
И он учился: тень любил, ладони гладил призрак милый,
Глаза любимой целовал, ее смежившиеся веки,
И с грудью так он говорил, как с полной нежности могилой, -
Но чувств ответных не узнал: загробна тень была навеки.
- Дошли ли ласки до тебя, и страсть моя тебя нашла ли?
Страшит ли мрак тебя - скажи! - и смерть не слишком ли чрезмерна?
Во всем признайся до конца и утоли мои печали,
И - если есть и ТАМ любовь - ты вздрогнешь от любви наверно.
- Сомненьем мертвую не мучь. Уже чудес я силу знаю,
Уже покорствую любви и счастия бежать не смею!
И, ласки чувствуя твои, я все яснее исчезаю,
И, ощущая твою страсть, я умираю все яснее.

 

 


КАЗИМЕРА ИЛЛАКОВИЧ
1892-1983


СМЕРТЬ

Сначала смерти не было вообще,
но я росла, и смерти призрак вырос;
потом она пылилась по углам -
еще не нужный свернутый папирус.
Ну а сегодня - прямо под рукой,
и каждый день о ней напоминает:
так книга неразрезанная ждет
читателя, который понимает...

 


* * *

Писк жалких струн, и ничего иного...
Я такова. Увы... Печально и не ново.
Безвредна жизнь в томлении конца:
Рыдающая скрипка у лица.

 


* * *

Смерть глаза мои успокоила,
и сквозь смертную пелену
теперь вижу я, что не стоило,
теперь вижу я, что ни к чему...
Сколько лет и сил удостоила,
а на что - сама не пойму!
Смерть под небом развесила тьму.
Теперь вижу я, что не стоило...

 

 


* * *

Я жду тебя о сумрачной поре,
когда кругом все пенится от ветра...
Ты восклицаешь: "О, Корэ! Корэ!"*
и плачешь надо мною, как Деметра.
А я застыла от своей беды,
меня накрыли тяжкою плитою;
не знаю, сколько утекло воды,
пока я с этой черною бедою...
Но вдруг дыханье мне втекает в грудь,
меня земля желает оттолкнуть
и вытолкнуть наверх из тьмы могилы;
и я, как полусгнившее зерно,
вновь прорастаю... вновь мне жить дано
и видеть позабытый облик милый...
Моя душа, одолевая страх,
растет, цветет и раздвигает прах!
А мама, разбудившая меня,
уж больше ничего не говоря,
на край могилы вздыбленной садится
и вышивает крестиком на ситце
картину чудную, что чистотой полна,
цветами, счастьем, сном озарена...
Я вижу в той картине соответство
с родимым домом. Вижу свое детство.

 


ПОБЕЖДЕННОЕ ВДОХНОВЕНИЕ

Висишь надо мной ты, туча, качаешься, поешь песни,
как снег, подвешенный кем-то над вешним садом черешни,
грозишь ты мне молнией, громом, недобрым своим бормотаньем,
и я с тобою бороться должна, как с вражьим созданьем.
Но знаю, меч подымая, грозя твоей круговерти,
что между мною и Солнцем - Великая Глотка Смерти.

 

 


КОНСТАНТЫ ИЛЬДЕФОНС ГАЛЧИНСКИЙ
1905-1953

 


ПУТЕШЕСТВИЕ В СЧАСТЛИВУЮ АРАВИЮ

Бахрому развеять ветры прилетели,
В небе звезды-птицы, золотой венок,
Кони еле-еле... Колеса заскрипели...
И возница пьяный страшно одинок.
Музыки шкатулка - катится карета,
Ночь вокруг кареты - чудеса одни:
Серебристой бурей пролетит комета,
В чаще замерцают светляки, огни...
А в карете двое, на подушках млея,
Словно пьют ночное старое вино...
И поют дорога, синева и время,
Только им, умершим, слышать не дано.

 



СМЕРТЬ БРАТИКА

Он вместе с гробом качался мерно,
когда увозили его от нас.
И гроб внутри голубел, наверно,
От голубых его глаз.
Казалось, время вообще пропало.
Отец в потрепанном брел пальто.
Не причитала мама. Шептала:
"Боже, скажи, за что?"..
Потом могила была пустая
и заполненья могилы жуть.
- Смерть, понимаете, вещь простая, -
доктор сказал. И запнулся чуть.
И было тихо. Так тихо очень.
А может, все это не всерьез?
Но дядя - седенький голубочек -
Стоял с глазами, полными слез.
Когда все кончилось, доктор картинно
воскликнул: "Боже, уже третий час!".
И умер братик мой, умер невинный,
оставив душу - разбитую окарину - для нас.

 


ЯРОСЛАВ ИВАШКЕВИЧ
1894-1980

 


ИГРА

Играли в карты: я, скелетов пара,
Трупесса некая без признаков распада.
Компания все фишки загребала,
Мне ж не везло. Я душу проиграл.
Они смеялись. То был хохот ада.
И с визгами плясали на столе.
А после - ввысь. Я в обморок упал.
Очнулся в поле, на сырой земле.
Средь поля - стол да скатерти лоскут.
И все.
И карты вышли тут.

 


ТАДЕУШ РУЖЕВИЧ
1921


ПОКОЙНИК ИЗ ВЕЖЛИВОСТИ

Когда человек скончался,
живые спешно купили
чудный сосновый ящик
и ему подарили.
В тот ящик вежливо лег он,
длинный и с виду беспечный,
а все вокруг зашептали,
что ждет его отдых вечный.
Горели рыжие свечи,
тускнели в запахе хвои,
и тени склонялись грустно,
впечатанные в обои.
Глаза приоткрыл покойник,
но близкие со слезами
глаза торопливо прикрыли
черными пятаками.
В соборе вздохнул, что жив он,
рыдала свеча золотисто,
но Реквием гаркнули разом
певчие с органистом.
Близкие крышку прибили,
венки положили как надо,
и в мир иной отошел он,
чтоб не испортить обряда.

 


СРЕДЬ МНОГИХ ЗАБОТ

 Средь многих забот
весьма срочных
я позабыл о том
что нужно также
и умирать
легкомысленный
я недооценивал эту обязанность
либо небрежно
ее исполнял
с завтрашнего дня
все это изменится
я начну старательно умирать
оптимистично и мудро
не теряя времени даром

 


ЗБИГНЕВ ХЕРБЕРТ
род.1924

 НАРУЧНЫЕ ЧАСЫ

 
До тех пор, пока в часиках есть муравей, два или три, все в порядке и ничто не угрожает нашему времени. В худшем случае часы отдают в починку, что, впрочем, бессмысленно. Ибо если там поселятся муравьи, то их уже не изгнать. Их не заметить невооруженным глазом, они красные и страшно прожорливые. Спустя некоторое время они начинают бурно размножаться. Употребив образное сравнение, можно сказать, что на кистевом суставе мы носим уже не часы, а муравейник. Работу неутомимых челюстей мы принимаем за тиканье. В поисках пищи муравьи прогрызают жилы. По вечерам из складок белья мы вытряхиваем рыжие шарики крови. Когда муравьиная работа окончена, часики, как правило, останавливаются. Но их
можно передать по наследству детям. И тогда все начинается сначала.


* "О, Дева! Дева!"(греч.) - возглас Деметры, ищущей свою дочь Персефону (Кору), похищенную Аидом.

 

 

 


Copyright MyCorp © 2018