Поиск

Календарь

«  Сентябрь 2018  »
ПнВтСрЧтПтСбВс
     12
3456789
10111213141516
17181920212223
24252627282930

Статистика





Воскресенье, 23.09.2018, 01:15
| RSS
Главная
Денис Шестаков


Десять коротких историй

 

ДЕВЯТЬ ЖИЗНЕЙ

 
 
Спускаясь назад к машине, я свернул с тропы и влез в колючки, потом зацепился ногой за какой-то ржавый трос и покатился с холма. Ромка, который остался на обочине и до моего падения разминал затекшие мышцы, теперь с удивлением смотрел на куст амброзии, в который я и приземлился. А я упал носом в пыльную траву и не шевелился. Как в детстве, когда больно и позорно падаешь с турника всем телом о землю и лежишь, не в силах подняться не столько от боли, сколько от обиды на то, что ты не смог...
 
В траве перед собой я увидел край листка... нет, это фото. Старое фото. На "раскрашенной" желтыми пятнами от дождя фотографии стояла женщина, а рядом с ней девочка лет семи.
 
– Ну где ты там? Деня, ты чего?
 
– Иду, иду...
 
Я спрятал фото во внутренний карман пиджака и, отряхивая штаны, подошел к машине. Ромка разливал из термоса кофе:
 
– Красиво летел, я аж засмотрелся
 
– Спасибо, дорогой... доброе слово и кошке приятно.
 
– Кошки по-нашему не понимают... и вообще создания бесполезные.
 
Солнце садилось, я вертел фото в руках, счищая комки земли... какое-то странное чувство не давало покоя. Как если бы мне пришлось через секунду сделать выбор, от которого зависит вся моя дальнейшая жизнь...
 
Ромка подошел поближе:
 
– О, чего это у тебя?
 
– Да вот, фото нашел.
 
– Оспади!.. – ну как маленький, всякую дрянь с земли подбирает... дай посмотрю... Хм, фотографии этой лет сорок, наверное, смотри, как одеты, так сейчас даже в деревнях не одеваются... А дефка красивая...
 
– Была.
 
– Да, сейчас ей уже лет пятьдесят... Ну чо, поехали?
 
– Да, сейчас, погоди.
 
Я вернулся в заросли амброзии и еще раз посмотрел на место, где нашел фотографию. Заныло слева под ребром – там, где было ножевое ранение.
 
– Опять дождь будет. С утра польет, – пробормотал я под нос, развернулся и стал подниматься к машине.
 
 
 
Мы въезжали в город уже заполночь, моросил мелкий дождик, был понедельник, и людей на улице было мало. Я попросил Рому остановится, я хотел пройтись пешком.
 
Иногда совершаешь поступки, которых сам от себя не ждешь. Принимаешь решения, которые потом тебе кажутся абсурдными, но удивительно верными. Мир меняется внутри меня, принося сюрприз за сюрпризом... что со мной происходит, кто я? Зачем я забиваю голову себе этим... все равно все будет так, как задумано.
 
Ночь в очередной раз застала меня врасплох. Привычный городской пейзаж изменился до неузнаваемости. Было тихо, лишь где-то вдалеке выла сирена скорой помощи.
 
                                      * * *
 
– Ты в кармане пиджака посмотри... ну должно же быть что-то...
 
– Т-вою мать... опять кроссовки извозил все. Только вчера купил, мать опять будет спрашивать: "Это что – кровь?"
 
– И я тоже влез… О!.. Есть! Рублей двести-триста... херня какая-то, фотография... ладно, все, пошли.
 
Он бросил фотографию на землю, вытер нож о траву и, переступив через тело, пошел по направлению к шоссе.
 
 
 
 
 
                      * * *
 
Пришел домой мокрый до нитки. Она еще не спала, как всегда в огромных наушниках, тыкала что-то мышкой. Монитор заливал синим cветом полумрак комнаты, я подошел тихонько сзади и, подцепив пальцем, стянул наушники. Она подскочила как ужаленная:
 
– Б...ь! Ты што делаешь!!! П....ц, у тебя мозги есть?! Идиот, нельзя же так пугать... фу-ух... дурак, урод!
 
Она вышла и резко закрыла за собой дверь на балкон, огонек зажигалки выхватил ее недовольное, вечно усталое, детское лицо.
 
Сняв мокрую одежду и нацепив старые джинсы, я плюхнулся на диван и включил ТВ.
 
"...полноценное питание для ваших котят, куда входят только натуральные прод..."
 
Выключил. Встал. Походил туда-сюда. Пошел на балкон. Она сидела, по-турецки скрестив ноги и курила уже, видимо, третью.
 
– Дэн, я задолбалась уже... задолбало сидеть целыми днями и ждать, когда ты приедешь, позвонишь... Меня задолбало, что я все время одна... Все, блин... не хочу ничего...
 
Она рванула в комнату:
 
– Вещи сам свои повесь сушиться... че они тут валяются... у нас все время какой-то срач, ты приходишь, и дома начинается анархия...
 
Я поднял с пола штаны, рубашку… в грязное белье, пиджак надо посушить на вешалке...
 
– И знаешь, я поняла, все наши проблемы оттого, что ты очень скучный, нервный и несдержанный человек...
 
Я достал из кармана пиджака кошелек, телефон, сигареты...
 
– Это все какой-то бред... я не должна быть здесь, мне здесь скучно, противно...
 
... записную книжку, салфетки...
 
– Я ведь совсем тебя не знаю... а ты и не стремишься к тому, чтобы я хоть чуть-чуть приблизилась к тебе...
 
Она откинула покрывало с кровати:
 
– Блин, бесполезно с тобой разговаривать... бесполезно... кошка  и то бы уже мяукнула в ответ...
 
И отвернулась к стенке.
 
Я присел рядом с ней:
 
– Кошки – бесполезные создания...
 
– Что? Ты это к чему вообще сказал?
 
Она лежала с открытыми глазами и кусала губы, а когда я протянул руку, чтоб погладить ее непослушные волосы, она недовольно мотнула головой и зарылась в подушку.
 
– Правда, у кошек девять жизней, – пробормотал я и потянулся к выключателю. Нечаянно задел брюки, они съехали со стула, посыпалась мелочь и выпала фотография с желтыми разводами. Я какое-то время смотрел на фото своей жены и дочери, а потом выключил свет и лег спать. 
 
 
 
 
 
КОГИТО ЕРГО СУМ
 
 
 
Я похоронный е..рь. Я как-то рассказал об этом своем "пунктике" одному старому знакомому и он меня так назвал. Мне стыдно признаться в этом, но когда тебе 22 года, ты живешь с родителями, у тебя смазливая мордаха, зеленые, добрые, чуткие глаза, но жуткая неуверенность в себе, отвратительная фигура и катастрофическая бедность – тебе ничего не остается, кроме как... но обо всем по порядку.
 
Первый раз это со мной случилось, когда меня попросили помочь на похоронах соседа по лестничной клетке. Он жил один, крепко пил и по ночам пел "Раскинулось море широко". Когда он пропал, никто даже не задался вопросом: "А куда, собственно, делся Михалыч?" А после того, как на лестничной клетке появился стойкий запах разложившегося тела, соседи позвонили участковому.
 
Хоронить Михалыча пришли какие-то случайные люди, его собутыльники, его бывшая жена и его дочь от первого брака. Пока я нес закрытый гроб и боролся с тошнотой (вонь от Михалыча просачивалась даже сквозь доски), единственной отрадой глазу была она. Примерно моя ровесница, баба Света называла ее Ксюшей, и имя это ей очень даже шло. Ногастая, фактурная, с маленькой, но выразительной грудью, вся в черном, она сдержано плакала в бумажный платочек и поглядывала на часы. Когда могильщики стали организованно накидывать комья земли на гроб, ее выдержка куда-то пропала, и она зарыдала в голос. Искренне и красиво. Потом были поминки в столовой недалеко от завода кожизделий, много водки и пирожки с черникой. Бывшая жена Михалыча все время молчала, остальные напивались и веселились, видимо, радуясь тому, что наконец избавились от вонючего ящика. Лишь Ксюша смотрела на происходящее стеклянными глазами, как бы не веря в то, что она здесь и что она причастна к этому. Какое-то отчаяние, не оттого, что она похоронила, пусть даже и давно забытого, опустившегося, но все же отца, а оттого, что смерть ее затронула случайно, неожиданно. Ее и еще десяток совершенно посторонних людей. Она явно отказывалась верить в то, что смерть на самом деле не трагедия, а избавление от не нужного уже никому мешка с костями и кровью, которые когда-то были человеком. Она обводила присутствующих пустым взглядом. Ее взгляд остановился на мне. А я сидел и смотрел в тарелку с супом, я не мог есть, в носу стоял этот жуткий запах. И я не мог уйти, это было бы нетактично, мне было плохо, и, пожалуй, я был единственным, кто выглядел скорбящим...
 
– Вы хорошо знали отца?
 
– Ну, как... не особо, я его сосед. Иногда курили вместе на площадке, он иногда занимал у меня на опохмел... извините...
 
– Ничего, я понимаю...
 
– Он вообще был хорошим мужиком, крепким таким...
 
Внезапно я понял, что наступил тот момент, когда надо отставить в сторону свою честность и прямоту, вбитую воспитанием, и пора начинать говорить то, что человек хочет услышать. Хотя бы просто потому, что человеку этому сейчас плохо как никогда, хотя бы потому, что он ждет, что ты скажешь те слова, от которых ему станет легче:
 
– ...хотя видно было, что ему плохо… такой грустный взгляд был у него всегда. Как будто он чувствовал какую-то вину за что-то. Он часто вас вспоминал... говорил, что скучает... очень.
 
После этих слов она, наконец, заплакала. Заплакала не так "как положено", а по-настоящему, так, как плачут все дочери, потерявшие отца.
 
– ...Спасибо вам, что помогли с похоронами, я так виновата... я его совсем не навещала последнее время...
 
Она уже плакала мне в плечо. Я ее пытался успокоить, как мог, и предложил выйти на воздух... Она взяла у меня сигарету и спросила, где тут можно покурить, "чтоб мама не увидела". Я предложил ей покурить у меня в машине.
 
Когда женщина трахает мужчину в его автомобиле – это круто. Особенно когда этот мужчина – ты сам. Это был секс, похожий на ее слезы: такой же отчаянный, безутешный и яростный. Как будто она наказывала себя за то, что "не успела...", "не позвонила...", "не пришла...". Когда мы кончали, она не кричала – она плакала. У вас когда-нибудь была женщина, которая во время оргазма плачет? Если будет – женитесь на ней. Не пожалеете.
 
 
 
Второй раз это произошло на похоронах моего лучшего друга. Все было привычно. Удалые могильщики, голодные родственники, его мать, похожая на привидение. Точно так же я сидел в конце стола и точно так же  смотрел в тарелку с супом. Мне было противно. Мне было противно оттого, что прекрасное время, которое мы провели вместе, теперь не в настоящем – оно в прошлом. Противно оттого, что я "не успел", "не позвонил", "не пришел". И мне было противно оттого, что я невероятно сильно хотел жить. Противно оттого, что я хотел жить, просто чтобы меня так не хоронили, чтобы эти быдлячьи рожи не заливали в себя стопки водки на моих поминках и не делали вид, что они скорбят. Я вдруг понял, что сейчас я встану и устрою драку, разобью в кровь этих скотов... Но вдруг представил, что будет... как закричат женщины... его мать это добьет. Женщины. Среди них был один ангел, с которой я изредка встречался взглядом и замечал, что она моментально краснеет. Какая-то седьмая вода на киселе, с неудачным мелированием. Она как-то стеснялась происходящего, глупо, виновато улыбалась... мило держала ложку, на кончике которой чудом держались две рисинки и одна изюминка кутьи. Я встал и подошел к ней:
 
– Извините, можно Вас на пару слов?
 
Когда я прижал ее к лицом к стене и задрал ей платье, она не издала ни звука. Дверь в подсобке была из фанеры, а рядом находился туалет, в который была вечная очередь, видимо, это ее останавливало... Лишь когда я резко, рывком вошел в нее, она слабо пискнула и вцепилась мне в запястье. Через несколько минут все закончилось. Мы сползли на пыльный пол. Мне вдруг стало очень легко – чувство вины перед мертвым другом сменило чувство вины перед живой незнакомой девчонкой, которая сидела рядом и пыталась подтянуть трусики и колготки:
 
– Простите меня... я не мог... просто...
 
– Не говори ничего. Я все поняла. Все нормально.
 
Она вздохнула и вышла из подсобки.
 
 
 
Спустя некоторое время я снял квартиру неподалеку от городского кладбища. По пятницам и субботам я там. С большим букетом гвоздик, в строгом черном костюме. С грустным взглядом. За все это время у меня было много женщин, молодых и зрелых, даже были пожилые. Были вдовы. Вдовы трахаются лучше всех. Они честнее. Когда умирает их муж или любовник, они как бы умирают вместе с ним. Наша русская традиция погребения заставляет всех участников похорон умирать вместе с покойником. И как бы мы ни пытались отмахнуться от этого, как бы мы ни старались залить свое горе водкой – мы все равно умираем вместе с погребенным и наша кожа желтеет. Женщины впадают в отчаяние не только от осознания того, что твой родной человек навсегда ушел из жизни, а оттого, что они помимо своей воли должны и сейчас быть с ним. Тоже должны умереть здесь и сейчас. Я единственный, кто напоминает им о том, что они живы и жить надо, о том, что жизнь – прекрасна.
 
 
 
 
 
ДВА ЧАСА
 
 
 
Душный воздух летней ночи был похож на горячее малиновое варенье, и табачный дым как бы с трудом прорывался сквозь это марево к потолку. Он лежал на спине, курил и пытался пускать кольца дыма, делая губы буквой "о". Кольца упорно не получались.
 
– Никогда не умел это делать... и свистеть в два пальца тоже не умел...
 
– Я тоже.
 
– Тебе и не нужно... ты ж девушка.
 
– А тебе какая польза от этих "умений"?
 
– Ну, не знаю... все мужчины это умеют, а я нет.
 
Они лежали и молчали. Он на спине, она рядом на животе. Он смотрел в потолок, она искоса смотрела на него, в уголках ее глаз две морщинки, такие не свойственные ее возрасту и красоте. Девушка улыбалась:
 
– Странно все как-то получилось...
 
– Что?
 
– Ну, я себе это все представляла по-другому.
 
– Как?
 
– По-другому.
 
Он затушил сигарету в пепельнице и перевернулся на живот рядом с ней:
 
– Интересно, расскажи, как ты все это представляла?
 
– Не скажу.
 
– Скажешь.
 
– Не скажу
 
– Скажешь!
 
Он сгреб ее в охапку так, чтобы она не могла двигаться и, улыбаясь с видом победителя, стал ее щекотать.
 
– Балда, я ж не боюсь щекотки!
 
– Тогда я тебя сейчас до смерти зацелую!
 
– Только попробуй! Я буду защищаться! ...Ай!
 
Звякнула упавшая пепельница, окурки и пепел рассыпались по полу...
 
 
 
...Где-то вдалеке шумел башенный кран, из коридора слышался приглушенный звук поднимающегося лифта, у соседей звонил будильник.
 
– Фу-ух... Который час?
 
– Шесть утра.
 
– М-да, ночь пролетела как два часа...
 
– Угу.
 
Он было начал вставать, но потом снова упал на подушку:
 
– Черт, никуда не хочу ехать! Если б ты знала, как я не хочу никуда ехать. Ох...
 
– Я знаю. Но тебе же "надо". Вам всегда "надо ехать", даже если вы до смерти этого не хотите.
 
– "Вам"? Это кому?
 
– Вам... всем.
 
– Я не "все".
 
– Я знаю.
 
Он встал, начал одеваться:
 
– Тебе кофе сварить?
 
– Не, не хочу.
 
– Будешь спать?
 
– Наверное.
 
Одевшись, он наклонился и чмокнул ее в кончик носа.
 
– Ничего, я скоро вернусь.
 
– Конечно, куда ж ты денешься?
 
– Нууу... вариантов много... черт, куда я сигареты закинул?
 
Она молча протянула пачку. Розовые блики рассвета легли на ее изящную фигуру, на молодой упругий животик, на изогнутую хрупкую спину, на которой еще блестели капельки пота. Он смотрел на нее. Смотрел и смотрел. А потом вдруг резко зажмурился – в распахнутое окно ударил первый луч утреннего безжалостного света.
 
 
 
 
 
ДВЕ НОЧИ, ОДИН ДЕНЬ
 
 
 
Ночь первая
 
 
 
– Денис! Открой, Коле плохо...
 
– теть Кать, что случилось?
 
– Николай пришел домой... и прямо в прихожей упал... я не знаю...
 
В одних трусах влетаю в прихожую. Лежит. Почти труп. Задираю рукав. Свежак.
 
– Теть Кать, звоните в скорую, скажете, что сын лежит без сознания и не дышит, называйте адрес и все, на остальные вопросы говорите: "не знаю".
 
Она уже набирает номер. Полусумасшедшая соседка и сын-идиот. 18 лет.
 
– Коля, Коля, слушай меня, Коля! Коля, открой глаза, Коля, Коля...
 
Бью по щекам и громко почти ору его имя. Бесполезно. Пульс еле прощупывается. Зубы плотно сжаты. Ага, все ясно, это мы уже проходили. Хватаю ложку для обуви, разжимаю зубы:
 
– Теть Кать, булавку принесите!
 
– Что?..
 
– Б...ь, булавку неси!!! И тряпку потоньше... Коля, слушай меня! Коля, Коля, блядь, урод, глаза открыл, быстро, Коля, посмотри на меня...
 
Наматываю тряпку на палец... ага, есть, захватил язык. Проткнув его булавкой, тяну, прокалываю нижнюю губу и закрываю зажим. Из легких вырывается свист. Бью по лицу, еще раз, ага, сука, дышишь! Потом его начало рвать, лопнула губа, потекла кровь. Звонок в дверь. Врачиха. Красивая. А я в трусах и в Колькиной блевотине.
 
Пока врач колдовала над пацаном, я сходил домой, надел штаны и майку и вернулся в квартиру напротив. Коля уже пришел в себя, лежал на диване и что-то бормотал бессвязное.
 
Врачиха встала:
 
– Мне нужен телефон.
 
Когда она подошла к телефону, я перехватил ее руку и сунул туда купюру:
 
– Не звоните ментам. Не надо.
 
Ее лицо стало меняться, как в пластилиновом мультфильме: вначале оно изобразило возмущение, потом интерес, потом вопрос, потом снова безразличие. Я закрыл за ней дверь. Коля стоял посередине комнаты и пытался закурить смятую сигарету. Его полузакрытые глаза ничего не выражали:
 
– Чзхерня? Ты зачем меня по лицу бил, ссука?
 
В соседней комнате плакала тетя Катя. Я медленно подошел к Николаю и со всей силы ударил его в зубы. Развернулся, сделал несколько шагов к двери и вдруг почувствовал в ступне острую боль. Посмотрел на пятку – обломок булавки вошел в ступню почти наполовину.
 
 
 
 
 
Один день
 
 
 
– Слышь, военкор, а чего ты все время без оружия ходишь?
 
– Мне по штату положено только одно оружие – ручка...
 
– А от духов ты тоже будешь ручкой отбиваться?
 
– От духов, товарищ сержант, вы меня будете защищать.
 
Что ответил сержант, я не услышал, бэтээр газанул, выбросив черный дым солярки. Шлагбаум открылся и мы поехали.
 
– Внимательно, внимательно...
 
Сержант что-то кричал бойцам, которые ощетинились стволами в разные стороны, я же сидел на броне и думал только, как бы не навернуться под колеса идущего сзади зилка. На кочках сильно подбрасывало, мы проехали примерно километра два, а зад себе я уже отбил. Кто-то из бойцов передал мне сидение от старого москвича, я начал было устраиваться поудобнее, как вдруг что-то хлопнуло прямо перед бэтээром. Потом что-то подняло меня над землей и швырнуло в сторону... Потом был звон в ушах. А потом была темнота...
 
 
 
– Мама... мама…
 
Голос. Я слышу голос. Он у меня в голове.
 
– Мама…
 
Это мой голос.
 
Где я? Что я тут делаю? Темнота.
 
Пахнет. Горящей резиной. Пытаюсь открыть глаза. Сквозь тьму прорезается свет, постепенно яркая точка становится все больше и больше, а вместе с ней нарастает страшная боль, она давит в виски, сверлит, рвет...
 
Меня рвет долго и сильно, какой-то желчью, соплями и кровью... Нет, кровь идет из носа... Так, стоп... Я вижу! Но очень плохо вижу, все в тумане, размыто. Но это уже что-то. Однако я не помню, что я тут делаю... Пытаюсь встать.
 
– Братан, сиди не вставай, щас я тобой займусь.
 
Этот голос звучит как будто из старых наушников: еле различимо... Кто-то хлопает меня по руке:
 
– Слышишь меня? Не вставай.
 
Я киваю головой и откидываюсь назад, упираясь головой во что-то мягкое.
 
– Я че, тебе подушка, штоль?! Чебля, разлегся?
 
Этот голос я знаю. Потом начинаю различать другие голоса, чей-то смех... Кто-то наклоняется ко мне так, что я чувствую его дыхание и запах "Примы" изо рта:
 
– Т-рищ военкор, это ваше, вы обронили...
 
Хозяин голоса вложил мне в руку тонкий и гладкий предмет. Я с трудом разжал веки и увидел его очертания. Темно-синяя ручка. Мама, я жив...
 
 Ночь вторая
 
– Алле, сына, извини, что так поздно... ты сейчас где?
– Как где, дома, сплю... спал... что-то случилось?
– Ага, да я тут у второго северного моста с машиной мучаюсь... может, ты подъедешь, на своей отбуксируешь?
– Угу, сейчас буду.
Со скрипом одеваюсь, сквозь зубы бормоча, что можно было вызвать эвакуатор, попросить таксистов за деньги оттянуть до гаража, нет же... надо вот трезвонить... блин, третий час ночи... Глаза все равно слипаются. Родная мать вынуждает собственного сына нарушать ПДД, в которых ясно сказано, что нельзя садиться за руль при болезненном или сонливом состоянии. А оно у меня как раз сейчас очень болезненное и очень сонливое...
Завожу, поехали. Старушка мазда пыхтит и недовольно вибрирует... Извини, что разбудил, ситуация такая.
Ночь, какая классная летняя ночь, прохладно, ветерок в окно. Пустые улицы. Через полтора часа здесь пойдут поливочные машины, потом город загудит, завертит своих жителей, вдохнет в них запах выхлопов и пирожков, зажарит солнечными выстрелами...
Ага, вон, вижу, аварийка мигает.
– Привет, мамуль, что случилось-то...
– Да вот, колесо пробила...
– Не понял?
– Запаска в багажнике.
Моя мама водит машину уже лет двадцать, а уж пробитых колес она наменяла за все это время... мне чего звонить-то среди ночи? Но я ничего не говорю, ставлю домкрат, раскручиваю гайки ключом... Чувствую на себе ее взгляд, она улыбается:
– Мам, ты чего?
– Да вот, смотрю на тебя. Ты такой взрослый мужик, а все так же недовольно закусываешь губу. Как когда маленький был...
– Ну, я ж всегда для тебя "маленький".
– Ага, ты знаешь, я вот ехала сегодня и когда колесо пробила, сразу о тебе вспомнила, что надо позвонить, чтобы ты помог, а потом поймала себя на мысли: "как же он колесо-то это поднимет?" И представила, как будто тебе пять лет и ты колесо это из багажника тянешь, а потом вдруг вспомнила, что тебе уж скоро тридцать, а мне скоро уже... Я так по тебе соску...
– Все, мам, готово. Можно ехать.
– Спасибо, ну ладно. Я поехала.
– Ты звони, если что там...
– Пока.
– Пока, мам.
Она села в машину, завелась, помахала мне ручкой и, резко ускорившись, скрылась из вида.
 
 
 
 


 

  

продолжение -->


Copyright MyCorp © 2018