Ночь перелета – прямо наважденье.
Кладу в камин янтарные дрова.
Чернеют, рассыпаются поленья
И мысли обращаются в слова.
Но почему, когда в подлунной выси
Крик журавлей послышится едва,
Весь мир объят какой-то тайной мыслью,
Которую не выразят слова?
Цепные псы дуреют по округе,
Бродяжий гомон слыша за версту.
Глядит звезда в пылающие руки,
И жар камина крутит бересту.
К кому, к кому жар-птица прилетела,
Разбив окно, обрушилась к ногам?
И, коль такого плена захотела,
Какой же плен ее подстерегал?
Прекраснее ее и беззащитней
На свете нет. В ней тайна родовы.
О чем, поленья, в сумерках трещите?
«О том, что не сносить ей головы…
…Вы поделить не сможете жар-птицу:
Один полюбит – трое ревновать.
Четвертый, выкрав, заключит в темницу,
И уж тогда ему несдобровать.
Вы возмутите мирные народы,
Три государства пустите в распыл,
Захлебываясь славой и свободой,
Ворветесь к ней… Но след уже простыл…
И ветвь пуста… И грудь в боях отбита…
И осень на дворе… И журавли
Поют про даль… А даль уже сокрыта…
В руках держали, – не уберегли…
…Но вновь и вновь, и присно и былинно,
Светлей слезы и слаще солода,
Наследующим окрик журавлиный
В ладони с неба падает звезда.
